Битва Солнц

Я сушу волосы полотенцем, когда Кит отрывается от книги, которую читал, и пересаживается на мою кровать. В комнате лишь мы вдвоем, спящая Рита и Амори, он разгадывает кроссворд, сидя за общим столом. Со своего места я вижу лишь его рыжий затылок. Это парень, который обменялся жизнью с Барри. Он больше не вызывает у меня никаких эмоций. Ни гнева, ни неприязни, ни жалости. Я привыкла к тому, что Амори просто есть, где-то рядом, как привидение или тень. Сейчас его словно и нет, есть только я и Кит, и тайна, которую он собирается мне рассказать. Тайна, которую я уже знаю. — Ты готова возненавидеть меня? — спрашивает Кит без всяких предисловий, чем очень удивляет меня. Я знаю его секрет, там нет ничего, за что его стоит ненавидеть. Он защищал сестру, ему здорово досталось, это все. Ну, так сказал мне Барри. Я киваю, откладывая полотенце, мокрые волосы остаются лежать у меня на плечах, пропитывая мою футболку влагой. Кит очень напряжен, все его тело говорит об этом — сцепленные зубы, сжатые кулаки, излишне прямая спина. Я боюсь торопить его, в душе его борятся чувства, и я не хочу отпугнуть его своим нетерпением. Вместо слов я сажусь ближе, невзначай касаясь его плеча своим. — Я играл, — признаётся, наконец, Кит. — В карты. На деньги. Он смотрит на меня, проверяя мою реакцию, я стараюсь не выказывать удивления, лишь искреннюю заинтересованность. Кажется, моей реакцией Кит доволен, так как он продолжает: — Часто мне везло, я получал за одну только игру такие деньги, которые честным путем зарабатывал бы месяц. Но однажды я очень сильно проигрался. Проиграл все, что у меня было при себе, и то, чего у меня не было. Когда пришло время возвращать долг, я признался, что денег нет. И меня побили. Это следы от их кнутов. Два фараона. Кит глотает ком и опускает глаза, пытаясь слиться с мебелью. Он бежит от правды, она очень болезненна для него. До сих пор. — Диана пошла искать меня в тот вечер, — продолжает он. — Они поймали ее и чуть не изнасиловали, тогда ее спас Люк. Он отдал фараонам мой долг и взял с меня слово больше никогда не играть. Наши отношения испортились в тот день. Моя сестра едва не пострадала из-за меня. «Ты простишь меня?» — спросил Кит в ночь, когда мы играли в «Правда или действие», Люк сказал «нет». Вот о чем говорили они. — А Барри знал? — спрашиваю я, помня совсем другую историю. Кит качает головой. — Мы солгали всем, сказали что я спас Диану от посягательств со стороны Правого, за что меня и побили. Но это все было ложью. Я никогда не был героем, я был трусом. Вот с кем ты связалась, рыжая. Он пожимает плечами и тяжело вздыхает. Хочется утешить его, обнять, заверить, что все будет хорошо, что он не виноват. Но Киту не нужно это. Чтобы быть лучше, чем он есть, он должен продолжать чувствовать свою вину за тот случай. Это будет честно по отношению ко всем — к Диане, к Люку, к Барри, и ко всем, кто не знал правды. Хотя теперь они знают ее, дрон не пропустил ни одного слова. — Эта ошибка сделала тебя тем, кто ты есть сейчас, — говорю я, накрывая его ладонь своей. — Главное, что ты все осознал. То, с какой быстротой Кит выдергивает свою ладонь из-под моей руки, даже немного пугает. — Ты не понимаешь, — он хватается за голову, закрывает ладонями лицо. — В некоторые минуты я вспоминаю о картах, и хочу снова взять их в руки. Я закопал свою страсть, но не убил. Однажды это может вернуться в мою жизнь, и что тогда? Он опускает ладони и смотрит прямо мне в глаза. — Просто помни о своих шрамах, — говорю я. — И знай, что в этом мире есть люди, которые верят в тебя, и которые не оставят тебя. Горькая усмешка трогает его губы. Я сказала что-то не то? — Все, кто верит в меня, остались в Левом строе, а туда мне путь закрыт. Я не стану победителем, мне никогда больше не увидеть их. А те, кто поддерживает меня на игре — Рита, Маркус, ты… Игра закончится, а с ней исчезнет и наша вынужденная дружба. Вот значит как он считает? — Меня никто не заставляет дружить с тобой сейчас, — в моем голосе злость и обида. — Я делаю это, потому что сама этого хочу. Мне жаль, что для тебя это лишь вынужденная дружба. Что ж, будем довольствоваться и этим. А теперь позволь я закончу сушить волосы. Я снова беру в руки полотенце и отворачиваюсь. — Китти… — шепчет Кит едва слышно, новая волна гнева заполняет меня. — Меня зовут Рэд, — чеканю я каждое слово, так и не посмотрев в его сторону. Чувствую, что он хочет еще что-то сказать мне, но так и не говорит, возвращается на свою койку и снова приступает к чтению. — Погода прелесть, чего кисните? — Чарли входит в комнату с полотенцем на шее. — Ловите лето, пока оно не ушло, вот как зачастят дожди, тогда и будете чахнуть в четырех стенах. Он прав, пойти бы прогуляться, пока есть возможность, потому что, как сказал Маркус, день или два, и нам придется двигаться в путь. Но гулять сейчас нет никакого желания. Настроение — хуже не придумаешь. Никогда не любила ссоры, но сегодняшняя ссора просто лишила меня всех моральных сил. Ужин проходит в относительном молчании. Я нарочно сажусь не между Китом и Ритой, а по другую сторону от нее, справа от меня Феникс. Мы обмениваемся парой фраз, парень честно пытается найти со мной общий язык. Не выходит, разговор не клеится, ему со мной не интересно. Поэтому большую часть ужина я просто слушаю, как Рита рассказывает Киту впечатления об альбоме Барри. Она, конечно, делает попытки говорить это нам обоим, но в основном я вижу только ее спину. Зато я никак не могу избавиться от чувства, что Кит наблюдает за мной. Он смотрит на Риту, говорит с ней, но мне кажется, что он постоянно переводит взгляд ей за спину, на меня. Не могу сказать это с уверенностью, потому что стараюсь избегать смотреть на него, однако есть под пристальным взглядом очень неуютно, поэтому через некоторое время я полностью отворачиваюсь от них в сторону Феникса. -…а потом эта пума напала на меня, — вещает он, — пришлось врезать ей веткой. Роджер поднимает вверх большие пальцы рук. — А у меня был волк, огромный такой, белый. Я убил его ножом, который был у меня в кармане. У меня тоже был волк. И был нож. Чувствую, что хочу сказать об этом, но не думаю, что кому-то интересно мое мнение. В любом случае, пока я решаюсь вставить хоть слово, они уже начинают говорить о другом. Мечтают, на что потратят деньги в случае выигрыша. Не знаю насколько нужно быть оптимистом, чтобы думать о своей победе. Я, например, закрываю глаза и вижу только район Серых. Я никогда не видела его, никто не видел, но я представляю его себе тёмным, разбитым. В моем воображении там всегда ночь, на дорогах лежат камни от разрушенных построек, изредка проезжают правительственные броневики, фараоны там всегда в полном обмундировании с оружием наперевес. Дети босые, грязные и голодные, мужчины изможденные тяжелой работой в шахтах. Я вижу наших стариков, которых ссылают туда умирать. Они доживают свой век в маленьких хибарах или вообще на улице. Женщин там, как мне кажется, и за людей не считают. В районе Серых нет власти, нет закона, фараоны пользуются любой женщиной в любое время совершенно безнаказанно, и это норма. И это то место, куда я попаду. Это то место, где я добровольно собиралась поселиться, лишь бы быть вместе с Бэном. Он прав, что отказал мне. Это была бы жуткая жизнь. Местные фараоны не давали бы ему спуску, как перебезжчику. Они бы превратили его и без того сложную жизнь в ад. Никакая женщина этого не стоит. Я, наконец, могу понять Бэна и простить. От этих мрачных мыслей я вовсе теряю аппетит. Допиваю свой травяной чай, съедаю две печеньки и ухожу из столовой. В коридоре меня догоняет Маркус. — Постой, — окликает он меня, я оборачиваюсь. В его руках пакетик с печеньем, он предлагает мне пачку. — Ты совсем не поела, — тон его строгий. — А у тебя и так проблемы с давлением. Его забота очень мила, но мне сейчас не хочется, чтобы обо мне заботились, я просто хочу ни о чём не думать. — Ладно, — я соглашаюсь только, чтобы он прекратил меня опекать. — Я поем в ночное дежурство. Маркус качает головой. — Ты бы отоспалась, с твоим давлением какое может быть дежурство? — Нет, — я забираю пакет из его рук. — Я могу. Это не проблема. — Как знаешь, — парень пожимает плечами. — Тогда в половину четвертого разбудишь Чарли, он заступит. — Хорошо, — киваю я. — А теперь я пойду, ладно? Отпусти меня, пожалуйста, отпусти. Но нет, Маркус видит, что со мной что-то не так, и в следующий миг очень крепко обнимает меня. — Все будет хорошо, милая, — шепчет он, поглаживая мои волосы. Он не знает, в чем причина моего плохого настроения, поэтому обходится лишь общими фразами. — Просто будь рядом со мной, и все будет хорошо. Да, я помню его слова в душевой. Во время распределения рюкзаков я должна быть рядом с Маркусом и Блэком. Сейчас я не могу спросить его почему, ведь дрон следит за нами. Но я знаю, что Маркус ничего не говорит просто так. Я буду рядом. — Спасибо, — я мягко высвобождаюсь из его объятий. — До скорого. Он нехотя отрывает пальцы от моей руки и печально улыбается. — До скорого. Я оставляю его в коридоре, а сама возвращаюсь в душную спальню. Здесь никого нет, лишь я и дрон. Я не знаю, чем собираюсь заняться. На кровати Риты я замечаю альбом Барри. Частичка моего друга. Я беру альбом в руки так бережно, словно он стеклянный, сажусь на свою кровать, подобрав под себя ноги. Остается открыть альбом, но моя рука так и остается лежать на обложке. Эти страницы — откровение Барри, моменты его жизни, я очень волнуюсь ощущая, что сейчас прикоснусь к чему-то очень сокровенному. Наконец, я набираюсь сил и открываю блокнот. На первой странице нарисованное прекрасными аккуратными штрихами море. Оно живое, хоть и черно-белое. Оно пенится волнами, в которых блестят рыбьи хвосты. Чешуйки самые настоящие, сочные и сверкающие. Я только два раза видела настоящее море, но оно как раз такое, каким я его запомнила. У Барри, определенно, был великий талант. Я листаю дальше, каждая новая страница — это составляющая жизни Барри. Мужчина и женщина, очевидно, его родители. Пытаюсь представить их вживую — маленькую хрупкую женщину с пышными волосами и морщинками вокруг глаз и рта, высокого мужчину с сединой у висков и темными усами. Представляю себе их лица в тот момент, когда они узнали о смерти их сына. А теперь они смотрят как мы улыбаемся, и за каждую нашу улыбку они ненавидят нас. Меня считают лицемеркой, ведь у меня на пальце кольцо Барри, а я, якобы, сплю с Маркусом. У меня, определенно, не самая лучшая репутация и едва ли я вызываю симпатию или хотя бы сочувствие. Если Джош пустит в эфир этот момент, что я смотрю рисунки Барри, это не станет ничем, кроме еще одной дозы лицемерия с моей стороны. Я знала Барри три дня, всего три дня у меня было на то, чтобы понять, какой он. Кто поверит, что за эти короткие три дня он стал мне настоящим другом? Я перелистываю страницу. Люк и Диана, счастливые, влюбленные. Барри удалось зарисовать все их чувства и эмоции. Поразительно, даже не верится, что человек может быть настолько талантлив. Жаль только, что я узнала об этом таланте Барри лишь после его смерти. Несколько пейзажей. Лес. Роща. Берег реки. Кит, запускающий камушек в воду. Рядом с ним стопка игральных карт. Знал ли Барри, что его друг настолько привязан к ним? Случайно ли эти карты оказались на рисунке? Незнакомые мне ребята, видимо, коллеги Барри, моряки. Двое мужчин, держащих за хвосты огромных рыбин. Новая страница. Что? Блокнот выпадает из моих рук. На рисунке я. Я! Я даже не знала, что Барри рисовал меня. Я снова беру блокнот в руки и смотрю на себя со стороны. Я сижу у окна, оперевшись локтями о подоконник. Таким Барри увидел меня. Он нарисовал меня очень красивой, не знаю, как ему это удалось при том, что он нарисовал и все мои недостатки — отросшие корни волос, проблемная кожа, чересчур большой для моего лица нос, лишний вес, и все же… Я оказалась красивой на этом рисунке. Неужели Барри я показалась именно такой? Я долго не могу оторваться от рисунка и от мыслей, которые он навевает, но затем я слышу шаги в коридоре и быстро перелистываю страницу. Но дальше пустота, блокнот окончен, Барри не успел нарисовать Риту или Маркуса, его жизнь оборвалась раньше. Чарли и Стив громко поют гимн Юнкроя, остальные идут молча, но пересмеиваются. Я не знаю, что произошло во время ужина, но всем весело. Рита идет одна, ни Кита, ни Маркуса я не вижу. — Все нормально? — вместо приветствия спрашивает она, присаживаясь рядом. — Смотрела рисунки Барри, — говорю я, — и… Что сказать, я не знаю. Мои эмоции не выразить словами. — Хочешь печенья? — предлагаю я, пододвигая к Рите пакетик, она качает головой. — Нет, спасибо, у меня что-то с желудком, лучше вообще ничего не есть. Она, и правда, очень бледная. — Сходить с тобой в больничное крыло? Сначала голова закружилась, теперь желудок. Может быть, ты отравилась? Подруга пожимает плечами. — Вполне может быть. Мне еще после того косяка стало плохо. Может, трава была плохая. — Тогда идём, — я вскакиваю с постели. — Китти, брось, само пройдет, — Рита забирается на свою койку и сворачивается клубочком. — Завтра уже будет хорошо. Она не права, к врачу пойти нужно. Но не тянуть же мне ее насильно. Все, что я могу сделать, пойти и взять таблетки для неё. Я оставляю ее отдыхать, а сама иду в то крыло, где мне уже довелось быть сегодня. Вечером здесь мрачно, пусто и темно, включен только нижний свет. Со мной только дрон, но он не спасет меня, если кто-то захочет убить меня прямо сейчас. Я не Нолан, он был в шумной компании, и все равно он мертв. Я же совсем одна в темном коридоре. — Вот уж не думала, что встречу тебя здесь, ненормальная, — слышу я голос Шерил за своей спиной. Мурашки пробегают по каждому сантиметру моей кожи. В нескольких шагах от меня хладнокровная убийца. Она шла сюда следом за мной. Это неспроста. Два дрона следят за нами, они ждут сенсацию, шикарные кадры нашей потасовки. — Да, Рите нужно лекарство, — я стараюсь говорить спокойно. — А ты? — А, — отмахивается Шерил. — Противозачаточные закончились. — Она проходит мимо, гордо вздернув нос. — Общество ждет от нас детей, но не незаконнорожденных. Так что, пользуюсь ситуацией. Она не собирается убивать меня сейчас, я вообще мало интересую ее. Дальше мы идем вместе и не смотря на то, что Шерил мой враг, очень опасный враг, с ней мне спокойнее. Все-таки странное дело — Битва. Враг, друг, союзник, противник — все относительно. Возможно Кит прав, мы лишь вынужденные друзья. А с кем-то вынужденные враги. Это и обнадеживает, и огорчает. Мне нужна ясность. Я хочу знать, кого мне ненавидеть, кого опасаться, кому доверять и кого любить. Но ясности мне никто не даст. Такова жизнь.