Eidolon

— Фрэнки, дорогой, ты же понимаешь, что ничем хорошим это не кончится. И вообще, оно тебе надо, милый? — Мам, мы же уже обсуждали это, — дабы не привлечь чужого внимания, я, прижимая плечом трубку к уху, говорил почти шепотом. И плевать, что это телефон-автомат; я делал это только из лучших побуждений. Мне не нравилась даже сама мысль о том, что кто-то вдруг может подслушать мой личный разговор с матерью. К слову, эта женщина все еще молчала, видимо, ожидая более четкого ответа от меня, а может и обещания. Чувство благодарности и какой-то щемящей заботы заворочалось где-то в грудной клетке. — Ладно. Ох, мам, хорошо, я подумаю над этим, честно. — Обещаешь? — о, боги, женщина, теперь я буду жить с мыслей о том, что вновь обманываю тебя и подрываю доверие. — Обещаю, мам. Мне пора. Не забывай о Митче, хорошо? — последняя фраза была сказана скорее для удовлетворения собственной совести, нежели для напоминания. Мама никогда бы не позволила себе забыть о моей собаке, скорее покормила бы лишний раз, чисто из жалости к худому Митчу. Не стоило мне, наверное, вообще звонить сегодня. Я опять взял на себя лишь еще одно обещание, которое выполнить, к сожалению, не способен. Как ни странно, но обернувшись от телефонного аппарата, я не удивился тому, что на меня взирал недовольный парень, очевидно, уверенный, что я слишком затянул свои разговоры. Кто же виноват в том, что остальные телефоны были сломаны? И скорее всего такими же подростками, как и я, которые, наверно, мечтали показаться бунтарями и разрушителями дисциплин. А, знаете, какой мечтой обладал я? Эта, словно навязчивая идея, задумка движила мною почти половину, на тот момент, моей недолгой жизни. Я мечтал найти идеал. Я вполне в состоянии был понять, что в мире не существует идеала во всех его аспектах — каждый имеет свои недостатки и этим индивидуален. Я искал именно того человека, который был бы идеальным лично для меня. Того, кого бы я мог описать, как автор описывает хорошее произведение, или художник заходящее солнце на пьяном небе. Того, кто бы смог подарить мне веру в прекрасное и непобедимое, такое хрупкое и прозрачное, словно хрусталь и одновременно жесткое и пуленепробиваемое, сравнимое лишь с чем-то великим, но невесомым. Поэтическая натура не давала мне покоя всю мою жизнь, возможно, я искал музу, кто знает? Но мои поиски «идеального» частенько выводили из себя маму, яро настаивающую на том, что эта идея бредова и не несет абсолютно ничего положительного. Из-за этого у нас с ней возникали разногласия, и сегодня она вновь просила меня покончить со своими поисками и подружиться с разумом. Чего я, конечно же, делать не намеривался. После окончания школы в моем родном Нью-Джерси я находился будто в подвешенном состоянии, все чаще утверждая, что мне требуется движение вперед. Я понял, что, скорее всего, не способен буду найти свой идеал в пределах небольшого городка. Я знал тут, казалось, почти каждого человека до двадцати пяти лет. Все это начинало медленно угнетать меня, к тому же мама ежедневно напоминала о том, что мне стоит найти колледж или университет. Так что, я не стал дожидаться мгновения, когда окончательно зачахну без дела и, возможно, наслушавшись того, как Джерри и Майк восхваляют Канзас-Сити[1], решил поступать в университет именно этого города. Я, недолго собираясь, отправился в дорогу, под аккомпанемент плачущей мне в плечо матери и мои обещания, как только приехать — позвонить ей. Всю время до Канзаса, проведенного мною в душном автобусе, я думал о том, какая жизнь будет меня ждать, думал о людях, которых встречу там, об местных и об иностранцах, яро произносящих название города с ударением на вторую «эй», о чем угодно, но только не о поступлении. И, как ни странно, но мне это удалось, причем с первого раза. Факультет психологии был явно моей стезей. Я вполне был доволен всем: учебой, жильем, что мне выдали, моим соседом по комнате и по совместительству моим другом — Бобом Брайаром. Мне терзало лишь одно. Шел третий год, как я ошивался в Канзас-Сити, а своего идеала я пока так и не приметил. Обогнув недовольного парня, рвущегося к телефону-автомату, я направился к университету, где планировал встретиться с Бобом. Пары меня совершенно не напрягали, обычно, когда другие студенты метались по этажам, я, можно сказать, плевал в потолок, просто наблюдая. Боб посмеивался надо мной, по неясной причине, тоже видимо считая, что мне нечего ловить здесь. Сегодня мы стояли в холле, и я по привычке вел бессмысленную беседу с Бобом. — Фрэнки, ты засматриваешься на наших первокурсников уже битый час, — блондин почесывал подбородок, немного скаля зубы. — Они скоро начнут шугаться тебя и твоих сканирующих взглядов. — Иди лесом, Брайар! — я толкнул его локтем в бок, но не был в состоянии сдержать улыбку. — Я никого не сканирую, чувак. — Конечно-конечно, Айеро. Ты наблюдаешь за ними только с психологической точки зрения. Мистер Фрейд, я уверен, вы достигните небывалых успехов в своем деле. — Одни догадки правдивее других, Боб, — я подтянул ремешок своей почтальонки. — Чертов Брайар, ты же знаешь, что мне ближе Юнг! Я запрыгнул моему другу на спину, цепляясь пальцами за футболку и обхватывая ногами его бока. Вперед, мой верный конь! — Эх, Фрэнк, — Боб покрепче подхватил меня под коленки, смиряясь с ролью моего средства передвижения. — Вот ты говоришь, что твой идеал где-то рядом, так? — я удовлетворенно угукнул. — Тогда какого ты продолжаешь бродить по городу, при этом таская меня за собой? Всмотрись в свое окружение. Я ухмыльнулся: — Ну, нечего скромничать, Боб, — я потрепал его по блондинистой шевелюре. — Мы же знаем, что ты намекаешь на себя? — Так, по-моему, кто-то зазнался, — Брайар отпустил мои ноги, и я, по закону подлости, расслабился и с громким шлепком повалился на пол. — Да не в этом дело, Айеро… Я просто слишком хорош для тебя, признай! — Да, конечно, да, — я схватился за протянутую руку, чтобы встать с пола. — Черт, Боб, мы уже опаздываем, пошли скорее. Мы влетели в аудиторию прямо перед нашим куратором, запыхавшиеся и взмыленные. Все будто происходило в другой вселенной, а мои уши набили ватой. Я никогда не был хорошим спортсменом, да и от самих физических нагрузок был довольно таки далек. Усевшись на свободное место, я достал конспект, посматривая на Боба, плюхнувшегося рядом и явно не собирающегося ничего делать. Начало года, пока что, не сулило ничего нового. Мы просто закрепляли и повторяли того самого Фрейда, которого я так не любил. Безусловно, я уважал этого философа, как отца психоанализа, но его теория не вызывала во мне той бури эмоций, которой обладал наш преподаватель, сочно рассказывая об энергии Ид и Эго. Подперев кулаком дурную, как сказал мой друг, голову, я перестал вслушиваться в интереснейшую, наверно, лекцию. Ручка явно интересовала меня намного сильнее, и я начал разбирать ее и собирать. Чернила, может в них дело? Моя ручка как-то странно пахла, может в нее добавлены какие-то ароматизаторы. Молодец, Айеро, ты еще оближи ее… Чертов Фрейд[2]! Я не мог отвести взгляд от маленького шарика на конце стержня, покручивая пластмассовый наконечник в руке. Когда я, как это часто бывало со мной, зевнул, широко раскрывая рот, черный колпачок отлетел в сторону, прямиком под стол. Факт моей неаккуратности, я признавать отказывался, а потому, сложил руки и опустил на них голову, прикрывая глаза. — Эй, парень! Смотри, какой я гибкий! Я приоткрыл один глаз, наблюдая перед собой сначала мой колпачок. И только потом я обратил внимание на черные волосы, плавно спускающиеся на стол. Несколько раз моргнув, я уставился на нечто перед собой. А между тем, это нечто оказалось темноволосым парнем. Сидящий ранее ко мне спиной, он выгнулся прямо таки дугой и смотрел на меня вверх тормашками, улыбаясь. Мне казалось, что он совсем не тяготится своей с виду неудобной позой, так как спокойно взял мой конспект и, перевернув, начал читать. Взяв свой колпачок, я прикрутил его к ручке, коей потыкал в угольные волосы. Парень захихикал, отодвигая мою тетрадь от лица и продолжая улыбаться: — Ну, что, заплетешь мне косички? Возможно, я бы нашелся, что ответить, но, к сожалению, мои мысли были прерваны нашим преподавателем. — Мистер Уэй, прекратите обезьянничать, сейчас же! Айеро без вас все понятно, я думаю. Если вам есть, что добавить, скажите это всей аудитории! Черноволосый закатил глаза, с видимой радостью гордясь участием в перепалке с куратором. — Подожди секунду, мы еще вернемся к моим волосам, — обратившись ко мне, он так же спокойно, как и двумя минутами назад, вернулся в ровное положение и немного поерзал на стуле. — Я уверен, мистер Эллион, что Айеро все прекрасно знает. Ведь, судя по его заинтересованному взгляду, он настолько погрузился в изучение психосексуального развития, что изобразит нам пару стадий[3]. По аудитории прокатилась волна смеха, я даже вполне мог услышать, как Боб рядом со мной очухался и тоже рассмеялся. Преподаватель улыбнулся, постучав ручкой по столешнице. — Хорошо, Джерард. Может Фрэнк, в чем я уверен, знает и слушает все то, о чем мы сегодня говорим, — Мистер Эллион, вы ох как ошибаетесь. — А вот что до вас, так я не уверен. Давайте проверим это? Все воодушевленно загоготали. Никому, видимо, не хотелось просиживать такой поистине хороший день на лекции, и хоть малейший шанс на веселье они точно не могли упустить. — Я уверен в своих силах. — Хорошо, тогда давайте так. Что вы можете сказать о Фрэнке с точки зрения психоанализа? Парень-Джерард, как я понял по словам Эллиона, поднялся в полный рост и повернулся ко мне, всматриваясь. И тогда я увидел его глаза. Я бы не сказал, что они были какого-то необычного или фантастического цвета, нет, в них просто было что-то такое, что не позволяло оторвать от них взгляд. Все его существо, можно сказать, лезло наружу через блестящие зрачки. Никто, собственно, раньше никогда не мог заставить меня так смотреть на людей, ни то, что засматриваться. — Ничего особенного, мистер Эллион, разве что Фрэнк скорее все еще возможно переживает кризис подросткового возраста, чем сознания.[4] Все студенты вновь засмеялись; как же я люблю психологические шутки. Куратор тоже усмехнулся, помотав головой: — Хорошо, Джерард, но впредь прошу Вас вести себя подобающе студенту, а не циркачу. Циркач, наверно это то первое слово, которое въелось в кору моего мозга, как только я узнал Джерарда.