о прошлом и настоящем

Криминальную драму с Робертом Де Ниро он выбирает случайно — просто это оказывается последний сеанс в знакомом и ближайшем к его месту работы кинотеатре. Хосок не знает, что он попадает на неделю показа классики мирового кино; не спрашивает у кассира о сюжете и идёт, потому что название воспринимается как что-то серьёзное и незамысловатое, в духе настоящего мужчины. "Таксист" с первых секунд затягивает его: на губах играет улыбка и глаза блестят восторгом. На особо волнительных моментах кажется, что герой Де Ниро обращается к нему самому, а не к партнёру по сцене и в те кадровые минуты, когда Трэвис разыгрывает крутого парня у зеркала с оружием в руках, в животе щекочет лёгкий испуг. Хосок маниакально жуёт свои губы, не чувствуя щиплющей боли. Он читает субтитры внимательно, иногда отвлекается, потому что заглядывается. Его поглощает, он совершенно не против. Где-то ближе к концу фильма двое людей, сидящих на три ряда впереди, встают и уходят. Они мешкотно переставляют конечности, но двигаются без особого шума. Когда они возвращаются — Хосок замечает по фигурам, что это парни, — им, откровенно говоря, отвратительно удаётся скрыть свой хохот и бодрое, увеселённое настроение. Впередиидущий парень сгибается пополам, давится смехом и к нижней части лица прикладывает ладонь. Второй парень, прямо за ним плетущийся, несколько раз хлещет первого по спине, якобы говоря да заткнись ты, и вертит головой по сторонам, кивая другим посетителям в знак извинения. Сперва Хосок не обращает на них внимание, а потом всё же бросает взгляд по неотъемлемому человеческому любопытству. И застывает. Он узнаёт в походке и профиле, подсвеченном светом громадного экрана, Юнги, и думает, что таких злосчастных совпадений не случается с ним. Однако, всё же это происходит. Хосок не моргает долго и дышит через рот с длинными затяжными паузами. Ждёт, пока парни усядутся. От искусственно созданного напряжения пересыхает слизистая, и он начинает ощущать неприятную резь. Хосок хочет закрыть веки и, открыв их через пару секунд, убедиться, что обознался. Он так и делает, но ошибки быть не может. Происходящее на экране перестаёт быть поглощающее интересным. Приворожённый, Хосок неотрывно буравит затылок. Уложить в своей голове встречу, на которую перестал надеяться уже очень давно, труднее, чем изнурительная грязная работа в автомастерской. С чувствами вообще сложно чему-то конкурировать. Они с лёгкостью и грацией раздавливают в пыль хрусталь человеческой души, как никто выедают лакомое и ценное из коробочки сердца, вынуждают чувствовать боль часами или даже днями. Хосок — волевой парень, но даже ему, бывалому и рассудительному, не подвластны ураганы, потревожившие его береговую линию. Он едва не скрежещет зубами, но сдерживается. Прыгая с одной головы на другую, Хосок ловит глазами каждое движение этих двоих и догадывается о том, что Юнги пришёл сюда со своим парнем. Нынешним парнем. Иначе бы ладонь его не льнула к чужой затылочной части, не поглаживала стриженные волоски, не зарывалась пальцами в густую черноту волос на макушке. Юнги бы не приближался к нему тесно и не шептал что-то своим глубоким голосом, не целовал в мочку и не проезжался кончиком носа за ухом — любовно, ласково, так, что у Хосока, наблюдающего это, заныла старая кривая рана на сердце. Хосоку хочется рассмеяться, абсолютно бесцеремонно и зычно, по-дурному обрадованно, чтобы врубили свет, чтобы к нему подошли и учтиво попросили покинуть зал, и чтобы Юнги обернулся, повторяя движения остальных. Хосок заглянул бы ему в глаза — в сверкающие и всегда чуть опечаленные, усталые, — и взглядом прочитал секундное ошеломление в них. Лицо его бы сохранило невозмутимость, но не глаза, они всё бы выдали. И после можно было бы усмехнуться печально и подбито и под сопровождение охраны исчезнуть в свете вновь гаснувших светильников. Ничего не проясняя, не выдерживая пытливого взгляда на себе, потому что Хосоку эти действия кажутся непреодолимыми. До конца просмотра остаётся менее пятнадцати минут, и Хосок высиживает их в раздумьях. Он не думал так много за последние месяцы, чем за двадцать минут. Он кулаком подпирает голову, отяжелевшую от мыслей и периодически накатывающих воспоминаний — всё, связанное с Юнги, навсегда болезненное и навсегда прекрасное. Память сохранила его именно таким — бинарным, двухцветным. А сегодняшний вечер зарождает в душе какую-то ноющую, зыбкую надежду на разговор, на последующее общение. Осознание того, что она, вероятнее всего, не принесёт ничего хорошего, а одни убытки и новые кровоточащие раны, остриём бьёт в грудь. Хосоку становится неприятно касаться своих щёк и подбородка остывшими, жутко холодными пальцами. Это ассоциируется с Юнги, который страдает плохим кровообращением. Хосоку хватает сил только на то, чтобы дышать и смотреть на Юнги, сидя на три ряда от него, а на самом деле — в километрах, запрятанными в две барокамеры, не слыша криков друг друга. Невыполнимые, пустые обещания Хосока завязать с перепродажей наркотиков и больше не ввязываться ни в какие передряги стали отправной точкой. Словно на поездах они разъехались каждый в свою сторону, без прощаний и открыток. Хосок вздыхает надсадно, прикрывая глаза. Кажется, это было в другой жизни и всё это ему только снится. По началу он уговаривает себя на побег. Прикидывает, сколько ему нужно, чтобы проскользнуть раньше остальных к выходу и унести свои ноги, к себе на квартиру, забываться с бутылкой рома и под музыку, которую они часто слушали с Юнги. Он и плеер не выбросил — кассетный, обклеенный различными весёлыми мордами. Хосок с него слушает то, что удаётся ещё достать на плёнке. Некоторые записи они сделали с Юнги, пародируя и подражая любимым исполнителям. Невольно Хосок улыбается, вспоминая, как часто они спорили, и размолвка затягивалась до глубокой ночи, почти пружинила, отскакивая шлепками по рукам и ногам, и вибрацией проникала в кровь, распространялась и жгла. Когда аргументы заканчивались у одного из двух, они набрасывались друг на друга, потому что больше ничего не оставалось. Нужно было выжать из себя весь гнев и страсть, и они целовались с жадностью, грызли губы и имитировали удушье, так дурачась, не всерьёз. Ощущения того, как прикасался к нему Юнги, тепло его тела и паркое дыхание вокруг лица не выветрить из головы. Хосок старался, но никто не в состоянии стереть сохранённое. Никто также не застрахован от возможных встреч. Он вылетает из зала после того, как включают неяркие кремовые бра. На пустынной улице Хосок сталкивается с порывистым осенним ветром. Он обвивает открытую тонкую шею и забирается под одежду, колет и щипает кожу. По вечерам ощутимо прохладно, приходится туже кутаться в двубортное шерстяное пальто, но зубы всё равно стучат друг о друга, не сходясь резцами. Сегодня нельзя задерживаться на автобусной остановке — Хосок не выносит холода, и потому решает, что лучше заплатить больше и совершить поездку с крюком, нежели дать себе замёрзнуть. Небо безоблачное, чарующее и кажется плывёт, переливаясь огоньками далёких звёзд. Хосок смотрит на эту красоту и думает о том, что не может сделать и шагу. Всё-таки не может уйти, поджав хвост. Желание превозмогает над силой воли — настолько оно соблазнительное и прочное. Он чувствует, как зябнет, но не двигается. И вновь ради Юнги, ради их прошлого. Той яркой вспышки между ними, плюёт на свои принципы. От волнения ему плохо думается, а сказать стоит что-то не глупое и взрослое, на что Юнги, возможно, даже ухмыльнётся, как в старые добрые времена. Хосок спешно роется в карманах, выуживает необходимую сейчас электронную сигарету и жадно затягивается. В лёгкие поступает необходимое спокойствие, и голова обращается в чугун, тяжелеет, словно наполняется зернистым густым облаком миазм. На виски давит подскочившее артериальное давление, но Хосоку не печёт там внутри, под кожей. Он чувствует себя бодрее, чем когда удаётся выспаться. Адреналин действует в паре с никотином, и они помогают нацепить на себя маску всё того же Хосока, которого знал когда-то Юнги. Приветливого, малоговорящего и глядящего с загадочным блеском в глазах, всегда курящего очень много и гуляющего на свидании с нежно-розовым рассветом по улицам. Таким он был с Юнги, не многое изменилось, а в квартире какое-то время было тихо. Мучительно тихо и пусто. В самую последнюю секунду прежде, чем обернуться и увидеть у входа выразительно тонкую фигуру, ловко ловящую за ухо смеющегося, темноволосого паренька, Хосок наспех выпускает дым через рот. А, обернувшись, вновь обмирает. По вине обуявшего страха он заклинает свой голос на то, чтобы не поддался внутреннему пекущему порыву и не погас в нужную секунду. Когда Юнги и парень сворачивают направо и проходят в нескольких метрах, всё же в это мгновение Хосок зовёт его по имени и чувствует, как на языке явственно горит имя — вкус его напоминает любимое блюдо, которое не ел вечность. Юнги оборачивается сразу, будто ходит на стороже, и смотрит такими глазами, не верящими и немножко колючими. Хосок улыбается смазано и стыдливо. Может, и не стоило тревожить, ворошить старое осиное гнездо? Но хватит сомнений. Хосок шмыгает, потупляя взгляд на асфальт. Рушится зрительный контакт между ними. Юнги подходит первым. Будто оглушённый, с засыпанными песком ушами, он не обращает внимание на то, что темноволосый паренёк спрашивает кто это, хён? ты его знаешь? Спрашивает не тихо, так, что его хорошо слышит Хосок и пропускает мимо себя. — Привет, — с промедлением говорит Юнги и глаза мечутся по хосоковому лицу. Клаптики кожи, некоторые из морщинок и родинок вспыхивают искрой — в памяти оживают. Становится так тепло, почти как раньше или даже лучше. Юнги не успевает обработать происходящее мозгами, а его тело уже реагирует на Хосока. Реагирует, как на родного человека — льнёт ближе, в дружеские объятия, и не боится. Близость, померкшая однажды, вдруг просыпается. Неловкость, волнение и страх не гибнут, но будто бы слабнут, не терзают с той силой, с которой бы могли. Хосок не понимает, как это работает, но, глядя на Юнги — Юнги в угольном пальто из кожзаменителя и в массивных аксессуарах, — кажется, что и не было тех дней, не было ошибок, не было отчаянных попыток очиститься, и боли тоже не было. Словно вчера они только попрощались и вот наступил вечер, в который они договорились встретиться и пропустить по стакану пива. — Сколько мы не виделись? — спрашивает Юнги, хотя думает о другом. По его глазам Хосок читает что-то вроде ну и осёл ты, Хосок, я не просил тебя появляться вот так внезапно, а он улыбается озаряющее и мягко. Стенки желудка обдаёт чем-то необъяснимо горячим. — Достаточно, для того чтобы можно было забыть твою тощую задницу. Юнги улыбается в ответ с закушенной нижней губой. Глаза искрятся: в них и радость, и грусть, смешанные в мутный концентрированый коктейль. Он всегда вот так чуть насмешливо улыбался, а ещё подстёгивал и смеялся с того, как Хосок попытками швырялся пошутить. Выходило у него, откровенно, паршиво. — Верно, — кивает Юнги, и улыбку прячет с лица, в сейф, а ладони — в карманы. Помолчав, он говорит, не глядя в глаза, а скосив взгляд на другую сторону улицы: — Я почти забыл, как выглядит твоё лицо. Хосок чувствует острый укол в груди, но ничего не отвечает. Юнги потряхивает от стуженного сухого дыхания ночи. Он легко одет в сравнении с Хосоком и тем другим парнем. Хосок отмечает, что он всё так же худощав, по-прежнему красит волосы, по-прежнему носит чёрное и источает сине-пурпурное мерцание Полярной звезды. Хосоку нравились леность и серьёзность в характере Юнги. Они сблизились, потому что обладали силой вплетать в друг друга то, чего не доставало. Всё развивалось стремительно, не бурно, но чувственно, вертелось, точно юла, и было слишком. Всего слишком: улыбок, объятий, поцелуев, ссор и раскрошенных чувств. И это "слишком" сложно упаковать в слова. Хосок всматривается в глаза Юнги. Карий цвет густеет, набирается соком и лоснится. Над крашенной головой пылают золотистые и зелёные неоновые огни вывески кинотеатра, волшебно подсвечивая светлую кожу Юнги. Хосок думает о красивом переплетение ниток-лучей белого и цветного, а потом поднимает глаза вверх. Их и верхушки спящих высоток укутывает бескрайнее звёздное небо — чёрное, матовое, пленительное. Хосок говорит себе, что Юнги красив и безумно далёк от него, прямо настоящая звезда из соседней галактики. Его хочется нагнать, схватить за плечо и обнять крепко. Уткнувшись в шею, вжать в себя, услышать хруст позвонков и задержать дыхание. Выкатившись из временого круговорота одиноким шариком, хочется побыть в этом мгновении, в объятиях Юнги, побыть дольше положенного, рассеять выдохами строчки любимых песен по светлой коже и рассмеяться от щемящей радости, словно наконец нашёл утраченную надежду и покой. На самом деле, всё проще — не нужно выкатываться шариком, шептать, Хосоку достаточно двух-трёх минут наедине с Юнги, чтобы просто вдохнуть поглубже аромат одеколона с ворота его пальто.