о прошлом и настоящем

Они стоят друг против друга и молчат. Напоминают немых и не знающих языка жестов людей. Но это длится не долго. О себе напоминает парень, который пришёл с Юнги. Он шаркает подошвами по асфальту, когда подходит к ним, и стреляет глазами то в Юнги, то в Хосока. — Хён? — с нажимом обращается он. Юнги поворачивается к нему, и Хосок видит то, как он меняется в лице. На глазах оттаивает привычный Хосоку, невозмутимый и плохо умеющий выражать свою заинтересованность Юнги. Словно в сумраке ночном кто-то зажигает фитиль свечи — это иллюминирует Юнги изнутри. Всю нежность, крупицами собрав, Юнги вручает этому мальчику, вручает своим взглядом, говорящим о многом и важном. Хосоку становится не по себе. Кто-то, будто скручивает резиновым арканом сердце и сжимает, сжимает до кровавых полос. Хосоку становится неприятно, во рту сухо и горчит, как от съеденного грейпфрутового плода. — Чонгук, познакомься. Это Хосок, — и прежде, чем Юнги скажет что-то ещё, что в любом случае обидит. Такое, будто бы в душу воткнули новый штырь и плоть вспороли по кривой. Хосок его перебивает и решительно протягивает руку для пожатия. — Его бывший любовник, — говорит Хосок без запинки, осклабившись, и силится не взглянуть в эту секунду на Юнги. А Юнги ничего и не скрывал. Чонгук знает. Чонгук не столбенеет, не округляет глаза, не мечет в Юнги гневные молнии и, скорее всего, даже тешится. Юнги его давным-давно посвятил в их с Хосоком историю. Он пожимает руку крепко и вцепляется в Хосока едким, недобрым взглядом. Хосок вздрагивает от такого поведения, особенно от обжигающего огня этих красивых ладоней, обтянутых фарфоровой сухой кожей. Хосок спешит отцепиться с улыбкой, не вызывающей недоверия, но Чонгуку будто бы наплевать. Он не отпускает чужой руки, сжимая сильнее, наклоняет голову на бок и жжётся глазами из под своей некогда уложенной волной чёлки так, чтобы Хосок не просто почувствовал его силу, а чтобы развеял раз и навсегда сложенный из карт образ смазливого, безмозглого и влюблённого по уши парнишки. Он не целует пол, по которому ходит Юнги. Разве что иногда мольбу вживляет в свой взгляд, и Юнги понимает, вглядываясь в омуты, ухватывает скрытый смысл. Тому лишь нужно, чтобы его целовали осторожно и нежно. Хосоку не обязательно об этом знать, знать о них и их истории, но обязательно принимать Чонгука за достойного. Наконец Чонгук отпускает ладонь и, прижавшись плечом к плечу Юнги, говорит: — Я, честно признаться, представлял тебя другим. В отместку хочется огрызнуться и спросить, каким же? Однако Хосок пропускает мимо ушей мальчишеские глумливые слова, отделываясь хмыканьем. Он уже прошёл ту стадию, когда эмоции вырываются из него скорее обдуманных трезвых мыслей и ту стадию, когда он не в состоянии отличить защитный блок от намеренного и злостного нутра человека. Хосок улыбается, совершенно не боится глядеть в упор на симпатичного и встревоженного Чонгука и внушать своим осмысленным, терпеливым взглядом, стоящему напротив парню, что топтать его не лучшая затея. Хосок ни на что не претендует, разве что. — Может пропустим по стаканчику? — с улыбкой предлагает Хосок. — Да, — поспешно отзывается Чонгук. Прожилки на его щеках натягиваются и дребезжат. Напряжённость и недоверие сложно скрыть за натянутой улыбкой. Но он всё же силится сохранить непринуждённый вид. Вид новичка в коллективе, проявляющего дружелюбие не по своей воле, а из-за соблюдения субординации и вежливости. — Мы как раз с хёном направлялись в бар, могли бы выпить за встречу, — предлагает и косится в сторону Юнги, уповая на то, что тот назовёт одну из тысячи причин, почему они не смогут выпить втроём. Но Юнги пожимает плечами и не возражает. Былое умиротворение, испытываемое рядом с Хосоком, топит его сознание и ему абсолютно не хочется расставаться у входа в кинотеатр вот таким образом, как сторонние люди. Он тосковал. Это вполне естественно, обмотанные ленты чувств не разорвать. Юнги не то, чтобы хочется говорить долго и много, так, чтобы в глотке постоянно пересыхало и голосовые связки ныли. Нет. Просто посидеть в баре, понаблюдать, воскресить в памяти повадки и особенности, улыбнуться от того, что что-то никогда не меняется, а что-то наоборот приобретается. Вспомнить и попытаться не отойти от мысли, что прошлое — в прошлом, а сегодня у них есть шанс стать чем-то вроде товарищей, которые уже знают друг друга чересчур хорошо. Весь вечер занимает Чонгук. Он говорит о всём подряд: о набросках грифельным карандашом, которые он делает в блокноте, о рекорде на плэйстэйшн и вдруг о поэзии. Это поражает, смешит, но временами по-настоящему сложно удержаться от похвалы и улыбки. Большую часть историй из университета он приукрашивает, пьёт больше Юнги и Хосока, и в основном с крутым градусом. Юнги улыбается беззубо и бархатно. Наблюдает. За тем, как Чонгук своё показное чванство выставляет и красуется, сверкая, точно начищенная брошь, в полутёмном помещении бара. Не всё в глазах Юнги понятно Хосоку, к примеру, какое-то не утихающее, судорожное опасение и настороженность всякий раз, когда Чонгук к губам рюмку подносит — это беспокойство, забота? Забавно, ведь у них всё было иначе. Возможно, потому что они были молоды, в смысле, были ещё не готовыми, не созревшими к взрослым поступкам и ответственности, и потому довольно безрассудно относились к жизни, отступали, падали и не углублялись в вопросы морали. Младший пытается выпытать у Хосока о личном, но тот уклончиво юркает от вопросов, а заодно от этих пронзительных захмелевших глаз. Хосок его в половину уха слушает, а если и слушает, то реагирует, как на перебравшего пятнадцатилетнего мальчишку — со взрослой мягкостью и незлобивостью. Хосок то и дело украдкой обменивается взглядами с Юнги. Что-то у Чонгука ещё не удалось у него отобрать — понимание на высшем уровне, понимание глазами. Такое наживают годами и пройденными бок о бок передрягами. Но, наверное, у них всё впереди, решает Хосок. Когда Чонгук отлучается в уборную, Юнги вдруг касается своими ледяными пальцами хосокового запястья и шепчет то, что волнует их обоих: — И зачем ты только появился? На этот вопрос Хосок не ответит. Ему бы и самому хотелось знать — почему? Вопрос этот не сочится обвинением или упрёком, и Хосок не обижается. Скорее Юнги жутко неспокойно. До того, что он первым задаёт вопрос, что в принципе не в его стиле. Хосок отбрасывает мысль, что Юнги не представлял себе эту встречу. Представлял, но попытки постепенно редели, время делало своё дело. Оно забирало боль расставания, боль одиночества, боль от вкуса собственной подавленности и унижения, а с появлением Чонгука ностальгировать тянуло в груди лишь в критичных ситуациях. Могло накрыть поутру, в одиночестве, ночью у открытого нараспашку окна или когда Чонгук был на занятиях. Но это всё было и прошло. Вопрос остаётся открытым, но они оба почему-то думают, что это было правильным. Встретиться и увидеть друг друга вновь, понять, что жизнь каждого крутится на своих оборотах. Они дышат, они кому-то нужны и им есть в ком нуждаться. Они сидят в баре до закрытия, а потом расходятся в разные стороны: Хосок — направо, на метро, Юнги и Чонгук — налево, пешком в сторону ближайшего спального района. На прощание Хосок делится номером своего мобильного с Чонгуком. Юнги говорит, что свой забыл дома. Верить ему или нет, Хосок не заморачивается. Просто называет комбинацию из цифр и после смотрит им в след ещё какое-то время, пока две тёмные фигуры не поглощает осенняя ночь.