о прошлом и настоящем

На теплоходе играет пластинка оркестровой музыки — звуки органа и скрипки приглушённые, доносятся будто бы из отдалённой замкнутой комнаты. Невнятно, едва слышно, но всё же завораживает. Пахнет влажным деревом. Недавно тут прошлись шваброй, надраивая половицы до блеска. Река подёрнута мелкой игристой рябью, в небе — одинокая чайка, планирующая плавно из стороны в сторону. Поднятая над горизонтом луна заливает глянцевитую поверхность воды и палубу стальным холодным отливом. Зажигающиеся звёзды горят особенно ярко. Хосок облокачивается предплечьями на леерное ограждение и, напрягая зрение, всматривается в темноту — кусочек берега и виднеющиеся верхушки домов размываются и уменьшаются, отдаляясь. Прогулка должна продлиться ещё около часа, и это более чем достаточно, чтобы надышаться свежим, щипающим лёгкие, воздухом и ночью спать беспробудно, прижимаясь лбом к оголённой ключице и выдыхая глубоко через нос на бархатную песочную кожу. Хосок усмехается и в бьющихся об борт волнах растворяется мысленно. Тэхёна хочется каждую секунду, и это неумолимо. С ним он глупеет и взрослеет, с ним немеют губы и горят, с ним набухает все внутренности и сладко ноют, а чувства оформляют сердце в счастливых красках. С ним хочется просыпаться и засыпать, хочется дней и ночей в тишине и просто не заикаться о времени. Потому что нет такой составной у них. Есть они и то, что они чувствуют друг другу. Это словно выключить свет, лечь в кровать и молчать. Так долго, насколько это возможно. Можно и вечность. Лишь бы быть рядом. Хосок слышит гул играющих в догонялки детей и следом шиканье, прерываемое строгим причитанием родителей. Хосок слышит и улыбается тоскливо — всё наперекор, ему это знакомо, дурное прошлое. Тэхёнова идея оказалась всем по душе, и Юнги с Чонгуком тоже. По настоятельной просьбе Хосок позвонил Чонгуку вечером субботы, через три дня после их встречи, и предложил встретиться. Хосока приятно удивило то, что в трубку не врезался эхом глубокий голос Юнги. Никто не подсказывал ответ — Чонгук решил сам, а Юнги, нежась в ногах младшего и читая книгу, молчаливо слушал и после поцеловал в коленку. Глаза сверкнули празднично ярко. Губы украсила мягкая улыбка. Приятное, щекочущее облако заполнило Юнги. Пусть он и видел, как у Чонгука задрожал голос во время разговора, как он по привычке стал нервно оттягивать пальцами нижнюю губу и как забегали глаза по всем предметам мебели в поисках спокойствия. Но Юнги был рад, что тот пересилил себя и так непозволительно мудро и взросло поступил. Возможно, стать товарищам — это всё же не гиблое, совсем не безнадёжное дело и вполне выполнимое. За старания Чонгука принять прошлое Юнги, за то, как он не давит осуждающим насупленным взглядом из под своей косой чёлки, не шантажирует, а идёт на компромисс, хоть и отрицает, а потом снова брюзжит и отмахивается, только Юнги порывается поднять тему, хочется лопнуть, сгореть дотла. Хочется закрыться в ванной и заплакать, утопить себя в немых всхлипах от пульсирующего в крови счастья и благодарности. Юнги не показывает своих слёз, но тогда не добежал до ванной, не успел. И совсем треснул, когда услышал скрипучий шорох открывшейся дверцы душевой кабинки и ощутил касание пальцев на своей спине, чуть ниже лопаток. К нему прикасались незаслуженно нежно, медленно и робко. Вроде бы и привычно, но учитывая обстоятельства, дыхание перехватило и рассыпавшиеся мысли собрать воедино не вышло. Любить Чонгука — иногда непосильная мука, потому что Юнги считает своё сердце ничтожно маленьким. В него не вместить всего-то, что получается вместить у Чонгука для него. Но он всё равно выкладывает всё без остатка, всё, что имеет. Захлёбывается мгновениям вместе, захлёбывается охватившими капканом эмоциями (чувства его пожирают) и понимает, что Чонгук — его самое правильное настоящее. Капитан отдаёт команду протрубить о приближение к каменистому рифу, быть наготове, и Хосок ежится от неожиданного утробного гудка. В лицо тычется хлёсткий ветер, скользит под одежду, царапается, но Хосок упёрто бездействует, не застёгивает молнию и не прячется в помещении, где отогреваются большинство пассажиров. Там тепло, сухо, но пахнет влагой и сладостями — продаваемой в небольшом ларьке выпечкой и карамельными конфетами. Удивительно, что никто так и не решился выбраться наружу. Хосок решает, что все просто забоялись холода и брызг. Он пугается, когда на его плечо ложится чья-то ладонь, слабо сжимая ткань ветровки. Оборачиваясь, он видит Юнги. Всё также не по сезону, вопиющее легко одетого — без верхней одежды, в одной толстовке, в грузноватых на вид браслетах из дешёвой бижутерии и рваных джинсах. Между губ закушена сигарета, а в руке — закрытая полупустая пачка. Хосок загадочно хмыкает, ухмыляясь, и поворачивается обратно. Просить он не собирается, поэтому Юнги без слов протягивает ему навстречу упаковку. Размахивает ей, предлагая. Всё как в старые добрые времена, думает Хосок и ловко выуживает одну. Подкуривая чужой зажигалкой с минимум газа, Хосок уже после первой глубокой затяжки выпускает дым, а ветер срывает его в никуда. Хосок пытается пускать кольца, но ничего не выходит. Юнги смеётся с него, ударяя локтем в плечо. — Ты всё такой же кретин, в курсе? — заключает Юнги, через нос выдыхая белёсый никотиновый яд. Яд, без которого уже не прожить. — У дураков жизнь веселее, — парирует Хосок, — и каждый день не похож на предыдущий. Он чешет нос и с интересом косится в сторону Юнги, прикидывая, что тот может ответить ему. Юнги глубоко дышит ртом и видно, как надувается и опадает его грудная клетка, как едва различимо раскрывается и закрывается рот. Юнги играется с зажигалкой, безрассудно выпуская остатки газа, и ничего не отвечает. Выдерживает паузу. Он погружается в какие-то свои тёмно-синее, как океан, мысли, это заметно по сосредоточенному взгляду на загорающейся периодически тёплым-жёлтым точке и плотно сомкнутым губам. Он кажется не ускользающим и вновь близким. Частенько, когда его душу что-то глодало и нужно было подумать об этом, разобрать на составные, он натягивал на себя вид отчуждённого, но на самом деле сконцентрированного на насущной проблеме человека. По обычаю Хосок наблюдал за ним, не отвлекая. Он и сейчас не мешает и просто любуется тайком. Всё-таки худоба ему к лицу, отмечает Хосок. Она подчёркивает холодную красоту, в тандеме со светлой кожей придаёт загадочности и шарма. И до чего же красиво ему с этим оттенком волос. Словно первый декабрьский снег на голых кривых ветках. Хосок почему-то думает об этом и смущается, как пристыжённый. — Знаешь, — наконец отзывается Юнги тихим вкрадчивым голосом, — это было прекрасно. По-дурному, безбашено иногда, но обалденно. Он не говорит то, что было у нас, это кажется понятным. Вместо лишних слов он улыбается Хосоку, не разрывая образовавшейся клейкой прослойки между губами, улыбается непринужденно и немного тоскливо. В этой улыбке — хрупкий отголосок любви. Любви из прошлого. Слабо дышащей. Уважительной и более непохожей на ту бурю, которая охватила их на незабываемые месяцы. Хосок так и застывает с чуть приоткрытыми губами, открытыми ладонями, с сигаретой, едва ли не падающей вниз, в реку. Он мечется глазами по умиротворённому лицу Юнги и понимает по махнувшему ему головой Юнги, что всё в прошлом. Окончательно. И это к лучшему. В одно мгновение привязанные к рёбрам тугими узлами верёвки на концах с обмотанными камнями рвутся и ухают вниз. Они растворяются в полёте, не долетая до органов. Становится так легко, неописуемо легко, что Хосок боится, что взлетит. Как воздушный шар, воспарит над землёй, над теплоходом, и Юнги даже не попытается ухватить его за ногу. Отпустит в свободное плавание, дрейфовать с облаками и с Тэхёном. Таким же правильным "настоящим" Хосока, как его — Чонгук. Звонко лязгают браслеты об металлическое ограждение, и Юнги говорит: — Он классный, — оборачивается к застеклённому, залитому желтоватым светом помещению. Взглядом он выуживает из собрания людей две макушки — пряно-ирисковую и пористо-чёрную. Они сидят близко друг к другу на деревянной лавочке, втыкают в мобильный, смеются громко, заливисто, не прикрывая рты, и возмущают людей вокруг. Совсем дети. — По-настоящему классный, — продолжает он и всё таким тоном, словно делится сокровенным. — Без всяких доработок извне. Ну, я имею ввиду лицемерие или выгоду. Нет. Он чистый и похож в этом на Чонгука. Не знаю, как это им удаётся. Но я бы хотел так же уметь закрывать глаза и любить без оглядки. А я лишь могу пытаться не разочаровать его и отдавать ту горсть чувств, которой наделён. Им трудно, намного труднее, чем было нам. Ведь так или иначе такие вещи, как те, что связывали нас с тобой, не забываются. И они это понимают, понимают и принимают. Юнги замолкает и вздыхает, беспардонно выбрасывая бычок за борт. Сказанное далось ему трудно, но это было необходимо. Кому, как не Хосоку его понять. Он слушал внимательно. И теперь, безотрывно глядя на парней в окружении радостно улыбающихся и беседующих между собой семей и молодых парочек, Хосок анализирует сказанное. В окне он цепляется взглядом за Тэхёна, таращащегося на экран с открытым ртом — всегда он ловит этих мух. Такой замечательный и загадкой прикрывающий свою взрослость, лишь с Хосоком высвобождается. Наверное, он чувствует лёгкие колебания в воздухе, беспокойство и теплоту родного тела откуда-то снаружи. Чувствует Хосока поблизости. Он отрывает глаза от смартфона, пока Чонгук увлечён транслируемым видео о вертолётах, и, жмурясь, разглядывает за окном освещённое луной лицо. Его пухлые и ухоженные губы расшивает самая красивая улыбка на свете — от неё сердце трепыхается, словно окрылённое. Хосок улыбается в ответ, потому что, как идиот, счастлив. А потом он понимает, что нужно ответить Юнги. — А ещё дуракам чертовски везёт, — хмыкает и сверкающими глазами смотрит на Юнги, а тот на него. Да, им повезло. Локти соприкасаются, плечи тоже, сквозь одежду они обмениваются теплом. На улице температура стремительно падает, а между ними зажигается, зарождается нечто новое. От близости больше не веет всеохватным, сковывающим взволнованностью и страстью ароматом. Что-то выше этого, более почтительное и братское водружается на место шаткого, запылённого и оставленного в пережитых днях и ночах. Хосок добавляет, с задумчивым видом кусая губы и зализывая места укусов: — С тобой наверняка случалось такое состояние, что сказать вроде бы много хочется, и уже рот открыл, а из него лишь воздух вырывается? — Да. — Так вот, я просто не знаю, что добавить. Мне кажется, ты сказал самые верные вещи, — глазницы набираются режущей солоноватой жидкостью, Хосок поспешно смаргивает её и хватает Юнги под локоть, нажимая и вынуждая повернуться к нему. — Я рад за вас. Рад, что он делает тебя счастливым, а ты делаешь его. И то, что я не смог дать тебе, даст он. Не спрашивай, почему я так уверенно говорю об этом. Просто интуиция. Моя кретинская интуиция. Юнги внимает и не перебивает, глядит на дрожащие от нервов пальцы и на растягивающиеся в улыбке губы. Хосок ещё и шмыгает, ведь нос заложило, и Юнги смеётся над ним, над звуками, которые издаёт Хосок. Тот возмущается картинно, пихает и требует былой серьёзности, но как будто бы Юнги на это способен. То минутное — слабость, и он не повторит это так скоро. Спустя какое-то время, время ленивого, проштопанного подколами и тихим смехом, расслабленного разговора о том, что делали, как жили, что удалось нарыть на пластинках винтажного и редкого, он вдруг останавливает Хосока на полуслове жестом руки и говорит негромко, но достаточно, чтобы услышать: — Думаю, мне стоит сказать тебе спасибо, — и кивает на пассажирскую кабину. Хосок смотрит вслед и понимает. — Если бы не наше расставание, я бы не встретил Чонгука. Хосок теряется. Всё видно по его растерянному виду, совсем как раньше, когда они только встретились. Тогда Юнги пытался его обокрасть, но ничего не вышло: сам выдал себя неосторожным движением, полез в узковатый задний карман джинс и пальцами задел чувствительный хосоков зад. Чтобы загладить вину, он позвал с собой послушать музыку, через дорогу от автобусной остановки, в музыкальный магазин и пообещал угостить кофе. Хосок пошёл, и показался Юнги в тот момент — неразумно смелым, но разумно спокойным, располагающим к себе одногодкой. Позже выяснилось, что это не совсем так. Юнги видит хосоково лицо в обескураживающей плёнке, хлопает по плечу дважды и, прищурившись, прожигающее смотрит. — Ладно, — тянет он. — Давай просто выкурим ещё по одной и пойдём внутрь, пока этот собачий холод окончательно не проел мои кости. Хосок рассеянно кивает и, чуть погодя, толкает бедром в бедро, осуждая за бестолковое отношение к здоровью. И вроде как он тоже хочет сказать, но ничего не говорит. Он угадывает в расслабленной ухмылке Юнги понимание и, кажется, вроде бы слышит может быть, мы и правда просто счастливые придурки. Хосок подставляет свои филигранные пальцы для сигареты и не торопит зажигать быстрее. На заднем плане доигрывает соло фортепиано. Они молча курят ещё по одной и возвращаются.