о прошлом и настоящем

В последний час перед рассветом Хосок не спит — глаза не смыкаются и от напряжения болят. В бессонную ночь у него лишь получается закупориваться тугой пробкой из воспоминаний. Зарываться в них, словно крот в нору, и думать нескончаемо много. Думать о том, что поменялось во внешности Юнги и улыбнуться, припоминая осветлённые пряди, хорошо сочетающиеся с белизной его кожи; думать о причинах, из-за которых они расстались, и от горечи морщить лицо — снова эти дурные законы причины и следствия, худшие, самые гадкие и отрезвляющие. Встряхивая головой, как бы избавляясь от режущих картинок, Хосок вздыхает. Больше всего его поразило то, что из острых тёмно-карих глаз, из каждой лучистой морщинки вокруг них, из прорезаемой на губах, гармоничной улыбки струился мягкий переливчатый свет — неприметный остальными, но не Хосоку. Он понимает и не отрицает, что парень по имени Чонгук — магнетичен, кажется амбициозным и сообразительным. В общем и целом, обаятелен и выглядит влюблённым. Раз Юнги выбрал его, доверился и открылся, это о многом говорит, многого стоит. Хосок припоминает, что в баре Юнги свою ладонь старался незаметно прятать под столом и касаться время от времени сухих и горячих, чонгуковых пальцев, остужая своими ледяными — Хосок хотел бы не видеть этого, но ловил взглядом эту близость каждый раз. Каждый невыносимый раз, едва его глаза опускались к ножкам стола. Хосок совершает попытку облегчить боль, когда прикасается к векам, но от массирующих движений они пылают яростней, как бы умоляя прекратить. А ещё Хосоку мерещится, что он слышит едкий визгливый голос над ухом, который просит прекратить заниматься самобичеванием. Это ему не подвластно, но это и не аргумент, потому что в комнате их двое. Хосок не брошен, а спасён. Спасён удивительным, привязчивым и добрым человеком. Он не один, и тишину осеннего утра разбавляет чужое ровное дыхание. Пальцы просеивают шоколадные прядки, шелковистые и курчавые из-за повышенной влажности. Медленно и осторожно, чтобы не разбудить, а себе дать прочувствовать мягкость, такую необходимую сейчас. На его коленях мирно спит Тэхён. По привычке у него приоткрыты, его пухлые и ухоженные губы. Каждый раз целуя их, Хосок неизменно задыхается испытываемыми чувствами. Ему это нравится. До одури, до скручивающихся пальчиков на ногах нравится любить Тэхёна. Хосокова ладонь перебирается на лоб, потом ниже, пальцы мнут большие смешные уши, переходят к скулам и гладят, гладят с лаской. Хосок вручает её Тэхёну без обвёртки и пожеланий. Как есть, в обнажённом, и сыром, грубоватом виде. Лишь изредка интуиция направляет его руки и губы в правильном направлении. Но Тэхён с улыбкой принимает каждую вещь и не вещь от Хосока. Этому его никто не учит, он просто не вынуждает Хосока притворяться. Хосок обращается с Тэхёном бережно и самоотверженно. Он вливает в него теплоты, забирает его переживания и гасит чужую боль в себе, и всё равно чувствует, что этого не достаточно, ведь Тэхён отблагодарил его бесценным подарком. Большим и неравнодушным сердцем. Когда небосвод крепче затягивает серо-мутным флёром, предвестником дождя, Тэхён приоткрывает сперва один глаз, потом второй. Моргает часто, пытаясь настроить фокус, и сладко причмокивает. Неторопливо приходит в себя, неохотно расстаётся с прекрасным миром снов. У каждого он свой, беспримерный, содержательный. И Тэхён свой укутывает тщательно, ото всех прячет, в том числе и от Хосока. Есть там тайники, в которые тому заглядывать нельзя, а Хосок и не требует показать. С хосоковых колен Тэхён не спешит вставать, мажет левой ладонью по сонным глазам, потом тянется ко лбу освежить чёлку. Окончательно струсив остатки сна, он принимается пристально рассматривать задумчивое, измождённое бессонной ночью лицо и замечает взгляд, ничего не выражающий, пустой и устремлённый в окно. Рука тянется к подбородку, ущипнуть, привлечь к себе внимание, и Хосок дёргается от неожиданности, но тут же приветливо улыбается и за запястье перехватывает тэхёнову руку. — Ты грустный, — говорит Тэхён своим осипшим ото сна, но таким напитанным густотой голосом. Он звучит, как шум прибоя в раковинке моллюска. Проложив её к уху, Хосок ныряет в звучание морских волн и отыскивает на дне спокойствие, некое убежище в каждом произнесённом Тэхёном слове. И это так по-особенному, несравненно и до бесшумных вздохов приятно. Когда Тэхён так близко и позволяет греть об себя руки и истерзанное сердце, тогда многочисленные фантомы Юнги в голове Хосока перегорают и более не зовут за собой, во мглу — тернистую и топкую. И гореть там было нечему, всё Тэхён перекрыл собой, пока всё не обернулась столкновением. И теперь вот его присутствие вытаскивает, не даёт упасть и разбиться. Хосок хмыкает как-то досадно, не спорит, потому что Тэхён работает, точно сканер, всё читает, всё верно расшифровывает. Скользя пальцем по песочной коже, он отвечает ему тихо: — Утром всегда немножко грустно. И широкую тэхёнову ладонь с длинными красивыми пальцами он кладёт себе на грудь. Теперь и он может почувствовать обрушивающиеся внутри Хосока города — обстрелянные, пустынные и холодные. Тэхён понимает по болезненно-красным, налитым не выплаканными слезами, глазам и вымученной полуулыбке. Это Юнги, думает он и не ошибается. Рано или поздно, это должно было случиться, и Тэхён ждал. Ждал, когда он понадобится Хосоку. Опасения, закравшиеся в глубину души, и невысказанные истерики в больших блюдцевидных глазах — это не про Тэхёна. Пока они переводят дыхание от долгих и влажных поцелуев, стоя под выключенной лампой на кухне, он с усталой, соблазнительной улыбкой шепчет в хосоковы покрасневшие губы, что никогда не станет удерживать, и что ему не хочется думать о будущем, и уж тем более вспоминать прошлое. Он тонет в настоящем, тонет в объятиях Хосока, от ощущений его ладоней на своих бёдрах и от отпечатков, которые он оставляет под кожей. И после этого они действительно больше не думают, а целиком и полностью отдаются чувствам. Утро, как и Хосока, приходится спасать: Тэхён отправляет его принимать душ, а сам крутится у плиты, готовя кофе с молоком в две пузатые кружки. За кухонным столом они говорят мало, глядят друг на друга пронзительно, но не пытливо, и ничего не смущаются, когда позже лежат обнажённые на полосатом матрасе, заменяющим полноценную кровать. Обнявшись, они слушают старый кассетный плеер Хосока, но в этот раз плёнка принадлежит Тэхёну. За долгие беспокойные часы Хосоку наконец становится легче. От тёплых вездесущих ладоней и от улыбки, излечивающей и такой же светлой, как и солнце с водянисто-золотым ореолом по кругу.