Хрустальный город

❀ ♥ ❀ ♥ ❀ ♥ ❀ ♥ ❀ ♥ ❀ ♥ ❀

      В полумраке его комнаты, рассеиваемом лишь слабым мерцанием звёзд, стрекот сверчков казался только заметнее. Тихая повторяющаяся мелодия, по которой он успел столь сильно соскучиться. Только сейчас она воспринималась… по-другому. В его старом доме их пение он встречал, уткнувшись лицом в подушку, тщетно пытаясь спрятать опухшие от плача щёки. В том доме пахло болезнью, а не выпечкой. Там стены не были оклеены чуть помятыми обоями с изображениями цветов, на окнах не было смешных розовых занавесок, а пол не был устлан мягким ковром с замысловатым орнаментом.       Сейчас песня сверчков воспринималась им как нечто хорошее.       Тусклый полумесяц за окном безмолвно наблюдал за тем, как по ковру, неумолимо приближаясь к кровати, мягко ступали лапы монстра. Стрекот сверчков, который он слушал уже целый час, не мешал лежащему в кровати мальчику заслышать скрип открываемой двери и шорох чьих-то шагов. Он не сделал попытки подняться с кровати, не испугался подкрадывающегося к нему существа — просто замер и задержал своё хриплое дыхание.       Прикроватная тумбочка у изголовья была усыпана стеклянными флаконами и фармацевтическими упаковками. На самом краю, опасно сдвинутая бутылочкой с вишнёвым сиропом, стояла плоская тарелка с неопознанным содержимым. Человеческий глаз плохо видит в слабом свете, однако создания с куда лучшим зрением могли увидеть на ней горку тонких длинных макарон, политых красным соусом… и почему-то щедро присыпанных блёстками.       Звук шагов утих — и ему на смену пришёл шорох ткани. Мальчик дождался, пока дверь со скрипом закроется за его спиной, прежде чем выдохнуть и перевернуться на другой бок. В центре комнаты, в полуметре от кровати, на ковре лежала тарелка — точная копия той, что стояла на тумбочке. Главное отличие было в содержимом, запах которого приятно защекотал его ноздри.       «Мамин пирог с корицей и ирисками… наполняет тебя решимостью».       Он не сумел сдержать испуганного вздоха.       — Кара! Не делай так! — забывшись, вскрикнул Фриск. Его маленькие ладони стиснули край стёганого одеяла.       «Тише!» — прошипел голос в его голове, — «Ты не должен говорить со мной вслух!»       «…прости. Ты меня испугала. Я думал, ты спишь».       Его собеседница не ответила, и ребёнок беспокойно заёрзал в кровати. Ему было неописуемо жарко — не только из-за тёплого одеяла и духоты. Он болел. Когда Ториэль измерила ему температуру в последний раз, магические чернила на градуснике показали тридцать восемь и шесть.       Постройка поселения монстров у подножия горы Эботт шла семимильными шагами — не без помощи человеческих магов. Проблема заключалась в том, что инфраструктуры ни в заброшенном человеческом городе, ни в только-только построенном поселении монстров не было и в помине; даже за простым градусником было необходимо отправиться в столицу. Метрополис. Для перемещения на дальние расстояния люди предпочитали не пользоваться магией — энергия души, затрачиваемая на «прыжок» в пространстве, была неоправданно высокой. Перемещения на совсем уж длинные дистанции и вовсе были чреваты. Пользовались транспортом немагического начала. Поезда, самолёты, а порой — и автомобили. Магия в них использовалась исключительно в качестве топлива. Прикрыв веки, мальчик с улыбкой вспомнил эпопею со злополучным градусником: тот пришлось покупать целых три раза.       В первый раз мама попросила отправиться в Метрополис Санса и Папируса, въехавших в апартаменты по соседству. Вернее, за прибором попросили отправиться лишь Папируса; Санс, несмотря на нежелание отпускать брата одного в огромный город, остался с Ториэль. Кому-то было необходимо успокоить перепуганную до смерти мать. Успокаивал он в своём стиле, разумеется: рассказывая ей «тук-тук» шутки и каламбуры про температуру и ложные тревоги. Это был тот редкий случай, когда бывшая королева не смеялась над его шутками и каламбурами.       Когда Папирус благополучно и без происшествий вернулся из столицы, выяснилось, что результатом его поездки был… оконный электронный термометр, который сиявший от гордости монстр-скелет вручил опешившей Ториэль. Не отыскав в себе сил сказать правду и попросить его повторить поездку, она поблагодарила Папируса, и, после недолгих раздумий, набрала номер Альфис. Она с Андайн как раз в тот момент находились в Метрополисе, наслаждаясь теплом на искусственном пляже в центре города — не будь ситуация столь устрашающей, Ториэль точно не стала бы прерывать их отдых. Результат номер два был одновременно успехом и провалом. Успех: пара из монстра-амфибии и монстра-рептилии купила не термометр и даже не градусник для животных — но настоящий градусник для настоящих людей. Классический, наполненный ртутью стеклянный стержень. Старомодно, но эффективно. Провалом же был просчёт Альфис. А, вернее, то, что транспортировка хрупкого объекта была поручена Андайн — которая отнеслась к этой задаче со свойственным ей энтузиазмом.       «Можешь заканчивать хандрить, сопляк!» — расхохоталась тогда капитан королевской гвардии, пинком открывая дверь и врываясь в гостиную апартаментов Ториэль. Фриск в тот момент, укутанный в три пледа, сидел в кресле перед старым телевизором и маленькими глотками пил чай из золотых цветов. — «Я здесь, чтобы!..»       Стоит отметить, что вины Андайн в том, что произошло дальше, было немного. Монстры в большинстве своём действительно были намного выше людей, а постройка жилищ для бывших обитателей Подземелья была очень в процессе. Пока монстрам приходилось ютиться в уже существующих, человеческих домах и квартирах в заброшенном городе близ Эботта; потолок в таких апартаментах был низок, а Андайн — как по людским меркам, так и по меркам монстров — была невозможно высокой. Альфис лишь обречённо вздохнула, когда градусник, издав жалобный звон, посыпался на пол дождём осколков и капель ртути. Фриск от удивления пролил на себя немного чая.       «Андайн героически указывает на потолок твоим градусником», — меланхолично прокомментировала Кара тот момент. — «При контакте последний разбивается вдребезги».       Осколки и ртуть были бережно собраны и выброшены в окно. Ториэль успокоила расстроенную инцидентом девушку и поблагодарила её с Альфис за попытку. Время было уже позднее; бывшая королева предложила паре чай, улиточный пирог, и переночевать в её жилище. В результате ночёвка растянулась на неопределённый срок — до тех пор, пока Фриск не поправится.       Вместе с жившими по соседству братьями Альфис и Андайн энергично поддерживали и подбадривали больного мальчика. Готовили вместе с ним (Фриск сидел на стуле и наблюдал), разгадывали головоломки (неоспоримым победителем выходил Папирус), смотрели аниме (Фриск обычно засыпал к финалу) и наблюдали за звёздами (когда его температура поднялась ещё выше, Ториэль запретила друзьям вытаскивать мальчика на крышу). Возможно, они чересчур сильно волновались, но их забота растрогала его до глубины души.       «Любовь твоих друзей… наполняет тебя решимостью». — Кара тогда произнесла эти слова исключительно для порядка. Это чувство Фриск знал куда лучше, чем его помнила она.       Да, градусник всё-таки был куплен — к вящему неудовольствию Ториэль, никем иным, как самим Азгором. Её бывшим мужем, нынешним королём всех монстров… и, в какой-то мере, начальником Фриска. Мальчику пока не довелось поработать и дня в качестве посла: после разрушения Барьера он заболел прежде, чем Мировое Правительство потребовало от монстров их законного представителя. Пока что оно, к счастью, довольствовалось самим королём монстров. Фриску казалось, что если бы его заставили прибыть в посольство с температурой и ангиной, это было бы как минимум очень плохим началом.       «В качестве посла»… Он только сейчас начинал жалеть, что согласился на предложение своего вроде-как-уже-приемного-отца-но-не-совсем. Ответственность его пугала. Научат ли его тому, как быть хорошим послом? Что он должен будет говорить, как отвечать на вопросы взрослых, закалённых в политике людей? Фриск страшился своего будущего.       По крайней мере череда неудачных попыток с градусником на этом закончилась. Приобретённый королём прибор был магическим, продуктом человеческих магов-фармацевтов — а к магии у монстров было больше доверия, чем к ядовитому металлу, который бог весть почему ведёт себя как жидкость. Фриску, наконец-то, измерили температуру. Печать доступа в голосеть, дарованная Азгору как королю расы монстров, подтвердила неутешительную информацию: нет, такая температура НЕ нормальна для человеческих детей, нет, кашель и больное горло тоже НЕ норма, да, с этим что-то нужно делать, нет, бытовая магия исцеления здесь поможет слабо, и (к великому облегчению Ториэль), нет — это не смертельно. В большинстве случаев. Причин не верить крупнейшему и самому надёжному источнику информации во всём мире не было.       Чему были причины, так это тому, почему доступ в голосеть для большинства граждан был ограничен — количество информации, хранимой там, было неимоверным. Все книги мира, собранные в одном месте, ныне существующие и уничтоженные, практически все знания, которые так и не были записаны на бумаге. Печати доступа были крайне редки и ценны, в особенности — золотые печати, одной из которых владел Азгор. Для получения столь обыденной информации, как симптомы простуды и ангины, почти неограниченный доступ был не нужен, разумеется — было достаточно и временной, деревянной «монеты доступа», которые можно приобрести даже в продовольственных магазинах. Печати, имеющие неограниченный срок использования, можно было получить лишь за особые заслуги, при поступлении на государственные должности, или в подарок от человека, получившего печать одним из перечисленных способов. Как помнил Фриск, они делились на бронзовые, серебряные и золотые; количество доступной информации возрастало соответственно ценности печати. К примеру, медные печати давали доступ к развлекательным и новостным ресурсам, а серебряные — к блокам, содержащие информацию для обучающихся и работников.       Фриск забыл, что было с золотыми. В конце концов, он был лишь маленьким ребёнком. Наверное, что-то важное, раз именно её дали королю монстров.       Поездку в госпиталь к человеческим медикам, владевшим магией исцеления на экспертном уровне, по мольбам самого мальчика было решено оставить в качестве крайнего метода. Лечили его классическим способом — жаропонижающее, сиропы и леденцы от кашля, антибиотики и капли для носа. Его мама и друзья, признаться честно, немного переборщили с количеством лекарств — та внушительная гора на прикроватной тумбочке была лишь небольшой частью всего того, что приобрели для больного ребёнка. Лекарства были всюду. Тарелка спагетти на тумбочке? Во время варки Папирус влил туда какую-то горькую микстуру, придавшую пасте вкус резины.       Ториэль попросту не находила себе места и заглядывала в его комнату каждую пару минут — просто проверить, не ухудшилось ли его состояние. Она очень сильно беспокоилась — опять же, даже слишком сильно.       «Её можно понять, Фриск», — напомнил в его голове голос Кары. Он это знал и понимал, также как и Кара. Кара, все же, понимала куда лучше. Кара ещё помнила, какой ужас был на заплаканном лице матери, когда она отравила себя лютиками.       «Тебе… стало легче?» — стараясь подавить собственное беспокойство, спросила девочка, скучающим взглядом окидывая убранство их комнаты. Болезнь Фриска огорчила и её тоже, но Кара убеждала себя в том, что причина заключалась исключительно в иммобильности её «партнёра». Если он лежал в кровати — лежала в кровати и она, как странно это бы не звучало. Никаких поездок в город, никаких прогулок, и, что расстраивало её больше всего, никаких ночных посиделок на крыше. Заболеть через неделю после освобождения Подземелья — это надо суметь. Пусть и после холода, воды и жара, через которые Фриск пробрался не один, ни два — а три раза, это было не так уж и удивительно.       Кара ненавидела это. Лежать прикованными к кровати, выбираясь из комнаты лишь на руках матери, Андайн или Папируса. Не лучшее чувство — и ещё худшее воспоминание.       Кара считала, что она досыта належалась ещё до своей встречи с Фриском.       «Я в порядке», — решительно подумал мальчик, стерев со лба капельку пота, — «Просто жарко и голова болит».       Он заёрзал и перевернулся на спину, игнорируя до поры до времени сладковатый запах пирога с корицей и ирисками. Сверчки продолжали своё пение, и некоторое время ребёнок безмолвно вслушивался в их стрекот. Наконец, он собрал всю свою решимость в кулак.       «Скажи лучше… стало ли легче тебе?»       «Я не понимаю, о чём ты. Это ты сейчас болеешь, а не я».       Мальчик заёрзал вновь. Он долгое время откладывал этот разговор — разговор, который ему совершенно не хотелось заводить — но он понимал, что должен. Для своего возраста он был довольно чуток.       «Я не о болезни. Ты ведь тоже хотела попасть на поверхность. Поэтому и присоединилась ко мне. Но Азриэль сказал… Он сказал, что ты ненавидела людей».       Поначалу Кара не ответила. Фриск прикрыл красные глаза и устало вздохнул. Ему не нравилось молчание Кары. С того момента, как Барьер был разрушен, она разговаривала с ним все реже и реже, ограничиваясь краткими замечаниями про его решимость. Это стало их небольшой традицией; но то же относилось и к её комментариям о его действиях, и к его с ней разговорам.       Он скучал по этим разговорам.       «Я все ещё их ненавижу».       Фриск застыл. Жгучие ярость и боль в её голосе его удивили и кольнули.       «Но ты… мне кажется, ты другой», — поспешно добавил голос. Мальчик облегчённо выдохнул — чуть более явно, чем допускается приличиями. — «И… мне нравится быть на поверхности».       «А что тебе нравится здесь больше всего?» — спросил Фриск, аккуратно стягивая с себя клетчатое одеяло и принимая сидячее положение. Полосатая пижама пропиталась потом и липла к телу. Хорошо, что в его комнате было тепло — он не хотел заболеть ещё сильнее.       «На поверхности? Запахи. Здесь столько приятных запахов! Где бы ты ни был, в Подземелье всегда пахнет сыростью. Не важно где — в Руинах, в Снегограде, в Жаркоземье… В Водопаде — хуже всего».       Мальчик утвердительно кивнул, соглашаясь с её словами. Скорее всего, в Водопаде он и подхватил эту неприятную болезнь — прибыл трясущимся от холода из Снегограда, несколько раз прошёлся под потоками, проплыл под водой с монстром переправы и бог знает сколько раз мочил ноги. В Жаркоземье его одежда высохла за считанные минуты, но это не выжгло уже укоренившуюся болезнь. В Водопаде было красиво, но влажность сводила восхищение на нет.       Что до запахов — то это не удивило его. Он давно заметил за Карой определённую… обонятельность, если так можно сказать. Фриск сбился со счёта, сколько раз она комментировала различные запахи во время их похода по Подземелью.       «Пахнет, как капли для глаз». «Пахнет, как собачья еда». «Пахнет, как сладкий лимон». «Пахнет, как музыка». «Пахнет, как суши». «Пахнет, как магия». «Пахнет, как боль». «Пахнет, как… Джерри».       И, его несомненный фаворит: «Пахнет, как злая рыба».       …Обонятельность, ха. Кара была очень обонятельным человеком. Можно сказать, каризматичным.       …Санс плохо на него влиял.       «Ещё мне… очень нравится смотреть на звёзды», — понизив голос добавила его компаньонка, игнорируя тихое хихиканье мальчика. Что-то в этом голосе насторожило его, но он слушал не перебивая. — «В этом твои друзья правы — ничто не может сравниться с настоящими звёздами и луной. И…» — Кара запнулась и замолчала. Фриск не торопил; медленно скользнув с кровати на пол, он с решимостью пополз в сторону пирога. Голод давал о себе знать — от «блестящей» во всех смыслах готовки Папируса его желудок молил о ПОЩАДЕ. Не получив оной, орган взбунтовался до такой степени, что его содержимое успешно СБЕЖАЛО в унитаз, и сейчас Фриск был голоден.       Когда он подполз к тарелке и положил её на колени, его собеседница наконец собралась с мыслями. — «… Мне нравится, как много здесь цветов».       Рука с отломанным кусочком пирога застыла в дюйме от его рта.       «Ты… очень любишь цветы, Кара?» — чувствуя себя неловко, спросил Фриск.       «Любила когда была жива, верно».       Отличная работа. Теперь он её расстроил.       «А звёзды ты все ещё любишь?»       Пора реабилитироваться.       «Почему ты спрашиваешь?» — с подозрением поинтересовалась Кара.       «Не отвечай вопросом на вопрос».       «…»       Он не должен был говорить Каре последнюю реплику — она совершенно точно расстроилась.       Но поведение умершей девочки начало по-настоящему расстраивать его самого. Фриск опустил взгляд на тарелку с пирогом и положил кусочек в его руке на гладкую поверхность. Он ведь действительно заботился о Каре. Она и Санс были единственными жителями Подземелья, которые не пытались так или иначе ему навредить. Даже Папирус и Альфис — даже Ториэль — так или иначе делали ему больно. Он не держал обиды, нет! Лишь… констатировал факт. Когда он ещё не договорился с Карой о том, чтобы она брала его тело под контроль во время стычек, он только и делал что «умирал». Фриск был вынужден возвращаться немного назад во времени снова, и снова, и снова. Он не знал, как он это делал — это просто выходило само по себе. В такие моменты он слышал обрывки воспоминаний Кары.       Когда Фриск, в очередной неудачной попытке уговорить Ториэль, был повержен ею в третий раз, прежде чем его душа раскололась, он и Кара успели увидеть выражение лица бывшей королевы. Именно после этого они договорились, чтобы уклонением от атак занималась Кара.       Да, только Санс и Кара не пытались ему навредить, из благих соображений или нет. Санс ясно дал ему понять причину, по которой не пытался собрать его душу — как и то, что случилось бы, не окажись у скелета этой причины. У Кары повода помогать не было в принципе. Она могла не вести его по Подземелью, могла не помогать избегать магических атак монстров. Могла попытаться захватить его тело, чтобы жить вновь — но не сделала этого.       Несмотря ни на что, он остался собой — а она, несмотря ни на что, стала для него самым близким человеком. Или… духом умершего человека без собственной души. Но все же. Он заёрзал на полу, разглядывая лежащую на его коленях тарелку с пирогом.       «С тобой точно все хорошо? С того самого момента, как мы выбрались на поверхность, ты начала вести себя… странно. Не хочешь со мной разговаривать, молчишь дни напролёт. Я беспокоюсь».       «… беспокоишься, значит?»       Его неожиданно повалили наземь, затылок болезненно врезался в ковёр. Голова закружилась от резкого движения, потолок комнаты поплыл перед глазами Фриска — человек был готов поклясться, что видел нависший над ним силуэт Кары. Звёздный свет освещал лишь половину её лица — лица, скривившегося в гримасе гнева. Другая половина… приглядевшись, сквозь застилающую взгляд мутную пелену он увидел, как другая половина была укрыта покровом крошечных цветов, почти целиком закрывающих левый глаз и щёку. Золотых цветов. Когда он понял, что не может пошевелить и пальцем, когда почувствовал на шее холодные пальцы, по липкой от пота коже ребёнка пробежали мурашки. В душу закрался низкий, постыдный страх.       «Я бы на твоём месте тоже беспокоилась!» — злость в голосе Кары граничила с бесконечной горечью. — «Я ведь… не такой уж и замечательный человек».       Страх с шипением испарился, как тот стакан с водой в Жаркоземье. Фриск попытался сморгнуть выступившие на глазах слёзы — а Кара продолжала. Плечи нависшего над ним силуэта едва заметно тряслись.       «Такому, как ты… другу, которого все желают иметь… не следует водиться с такими, как я. Даже такой плакса, как Азриэль, в конце концов это понял».       «Я уверен, что он не имел в виду это, Кара», — поспешно подумал Фриск, слезящимися глазами взирая на нависшую над ним девочку. Её руки с невиданной для не имеющего плоти существа силой сжали его горло, вынудив ребёнка судорожно вдохнуть. Увидев умоляющее выражение Фриска и замявшись на долю секунды, она тут же ослабила свою хватку; в его голове раздался горький смешок.       «Ты слышал, что он говорил, своими собственными ушами. Не могу его винить, впрочем. Я ведь…»       — Я хочу, чтобы ты была моим другом, — сдавленно прохрипел человек.       Пальцы, сомкнутые на его шее, дрогнули. Фриск осознавал, что произносит это вслух. Но это ничего — мама к этому времени уже наверняка спала, а его друзья и подавно. Никто из них не мог сидеть возле его двери и ждать, пока освободивший их человек вздумает поговорить со своим невидимым компаньоном. Нависшая над ним фигура, увидев решимость в его глазах, отвернулась.       «Ты понятия не имеешь, о чём ты говоришь».       — На самом деле, — окрепшим голосом произнёс мальчик, пытаясь взглядом найти её глаза… глаз, — я уже считаю, что ты мой друг.       «Ты болен, и у тебя просто начался бред. Ты не можешь считать меня другом. Я — лишь паразит».       — Это не так! — Фриск почувствовал, как в его груди начал пульсировать тугой узел. Это чувство было ему незнакомо, но он с уверенностью мог сказать, что оно было далеко от приятного. Не физическая боль — нечто вроде сожаления и лёгкой злости на то, как Кара себя называет.       «Но это так. Просто бездушный отголосок. Семечко репейника, прицепившееся к твоей душе».       — Ты — не отголосок и не семечко. Ты — Кара. Мой лучший друг.       Фигура отшатнулась так, словно её ударили по лицу — и, не промолвив и слова, испарилась, растворилась в воздухе, как пустынный мираж. Воспользовавшись тем, что к нему вернулся контроль над его телом, Фриск приподнялся и сел. Тарелка с пирогом соскользнула с его колен, но не перевернулась. Лишь отломленный им ранее кусочек лежал на ковре.       Головокружение, больное горло и температура никуда не делись. Он немного жалел о решении выбраться из мягкой кровати, но лишь немного. Если бы он не выбрался — у него бы не было этого разговора с Карой. Фриск чувствовал, что это было для неё важно, чувствовал всей своей душой.       — …Я спросил про звёзды, потому что подумал… — начал он, когда понял, что его друг ждёт, — …может, ты хочешь ненадолго… взять моё тело под контроль? Посмотреть на небо, поесть что-нибудь вкусное, почитать какую-нибудь книгу…       Страха, который он вроде бы должен чувствовать, не было. Это было почти привычно — Кара с его разрешения брала контроль во время схваток, когда им предстояло уклоняться от ударов. Его компаньонка никогда не «захватывала» контроль, не боролась с ним за власть. Она никогда не просила его дать ей управление за пределами сражений. До встречи с ней Фриск и подумать не мог, что когда-нибудь будет с лёгкостью готов передать кому-нибудь контроль над его собственным телом.       «Что?»       Интонация заставила Фриска вжать голову в плечи. Неужели он опять её расстроил? Она наверняка подумала, что он смахивает ей объедки с барского стола, из жалости даёт возможность управлять его телом, что он…       «… можно? Правда, можно?»       — Да! — обрадованно воскликнул Фриск.       «То есть… да», — уже мысленно повторил он, когда Кара зашипела, призывая его к тишине. — «Я не думаю тебя жалеть или… что-то в этом духе. Просто я хотел сделать для тебя хоть что-нибудь».       «…»       Он помнил это чувство — кто-то осторожно, бережно прикоснулся к его душе и потянул её из его тела. Ассоциации с этим чувством были неприятными — до соглашения с Карой после этого чувства он в лучшем случае получал пару синяков, а в худшем был вынужден потянуться к своему «файлу сохранения». По крайней мере, именно так Кара и Азриэль назвали эти точки во времени, те моменты, когда он чувствовал прилив решимости. Кара не могла объяснить такой выбор формулировки, да и он не настаивал. Наверно, это делало его поход похожим на игру — и, таким образом, менее страшным.       Несмотря на плохие ассоциации, сейчас всё было иначе. Фриск не чувствовал опасности; он понимал, что ему ничего не угрожает. И его душа без усилий выскользнула из тела.       Он опустил взгляд на переливающееся рубиновое сердце, мерно парящее в дюйме от его груди. Склонив голову набок, он осторожно поднял руку и прикоснулся кончиком пальца к гладкой поверхности души.       … Нет, это делал не он. Кара со свистом втянула воздух в лёгкие — не её, лёгкие Фриска — зачарованно разглядывая парящее в воздухе карикатурное сердце. Душа слабо светилась в полумраке комнаты, озаряя руки и лицо.       «Теперь — это я голос в твоей голове, а не наоборот!» — хихикнул Фриск, заставив её вздрогнуть, — «Прости, что так вышло с телом. Наверное, не самый хороший момент, чтобы им управлять. Обещаю, что когда поправлюсь, будет гораздо лучше».       Кара лишь хрипло рассмеялась и тряхнула чёрными волосами, прислушиваясь к ощущениям. От резкого движения голова разболелась так, словно в её мозг втыкали раскалённые спицы.       — Какой же ты всё-таки идиот, — прошептала она. — Кто так запросто отдаёт своё тело, пусть и больное?       «Я тебе доверяю».       Не зная что ответить, девочка взглянула в сторону ирискового пирога с корицей и осторожно подтянула тарелку к себе. Когда она положила её к себе на колени и повернулась лицом к окну, по коже пробежали мурашки. Одно дело — смотреть на звёзды со стороны, наблюдая за Фриском, и совсем другое — видеть мир его глазами.       Когда они прогуливались по Водопаду, Фриск решил уже который раз позвонить Папирусу и Андайн. Дело происходило в том участке пещер, где комедиант разыграл его с телескопом. Когда Фриск набрал номер скелета, амфибия посоветовала ему «поговорить с южной стеной». «Крутой трюк для вечеринок», сказала она.       Из-за свойственного ей видения «с высоты» Кара попросту не могла увидеть южную стену. Когда Фриск пояснил, что эта поверхность испещрена красивыми кристаллами, все, что она смогла выдавить из себя в тот момент — «Хорошо, что ты можешь увидеть прекрасные камни на этой стене с этого угла». Со звёздами было так же — они казались крошечными, незначительными. Абсолютно не такими, какими они были на самом деле.       С глубоким вздохом Кара перевела взгляд на душу Фриска, перелетевшую к правому предплечью и просто парившую в воздухе. Рубиновое сердце умиротворённо покачивалось из стороны в сторону в такт одному лишь ему ведомому ритму, и девочка не смогла сдержать улыбку.       — Так красиво…       «Ты очень любишь звёзды, Кара?» — радостно спросил Фриск, алое сердце слегка подпрыгнуло в воздухе.       Кара вздрогнула и резко повернулась к окну, почувствовав расцветающий на щеках румянец.       — Да. Я очень люблю… звёзды, — тихо согласилась девочка, умершая много столетий назад.       Она находилась в теле человека, чья душа парила по её правую руку, у неё кружилась голова, болело горло и все тело было словно объято пламенем… Но Кара чувствовала покой.

❀ ♥ ❀ ♥ ❀ ♥ ❀ ♥ ❀ ♥ ❀ ♥ ❀