Только дураки...

      Прошло два года.       Звучит как целая вечность. Или как один очень глубокий вдох. Я научился не считать время, а чувствовать его. По ритму новых песен, по расписанию репетиций, по смеху друзей, которые теперь окружали меня везде: на кухне моей уже не такой пустой квартиры, в кафе после занятий, в парке на пробежке… Я понял простую вещь: мир не вращается вокруг тебя, но если ты перестаёшь хмуриться и прятаться по углам, он вдруг оказывается полон хороших людей. Они тянутся к тебе, если видят искру в глазах, а не только боль. Я научился дарить эту искру. Иногда это было усилием, игрой, но чем чаще я это делал, тем более настоящей она становилась.       Колледж остался позади. Не с громким треском, а с тихим, уверенным удовлетворением. Я поступил на спецкурс по вокалу. Не для кого-то. Для себя. И вот уже сцена, сначала маленькая — колледжные мероприятия, потом… «Blue Moon». Тот самый клуб. Ирония судьбы? Или просто жизнь, которая любит закольцовывать сюжеты…       Айзек, новый бармен (замена тому, кого лучше не вспоминать), оказался удивительно душевным. Спокойным, с тёплой улыбкой и без тени того ядовитого надрыва, что пропитывал стены этого места раньше. Мы стали с ним хорошими друзьями. Именно он уговорил владельца дать мне шанс. «Парню нужно раскрыться», — сказал он. И я раскрывался. По пятницам, под мягкий свет неона, я пел о том, что когда-то разрывало меня изнутри. И люди слушали. И аплодировали. И это было… исцелением.       А ещё Айзек оказался тем самым человеком, который смог растопить лёд вокруг сердца Тайлера. Полгода назад он подошёл к нему после моей репетиции и сказал что-то простое и искреннее. И теперь Тайлер светится изнутри. По-настоящему. Не так, как светился, глядя на меня — с надеждой и болью одновременно. А легко, свободно. Я был за него безмерно счастлив. Это закрыло последнюю петлю вины во мне.       Как-то раз, проходя мимо барной стойки, я застал разговор Кита с тем барменом, что общался с пираньей. Вскользь, между делом, прозвучало его имя… имя Шу. И фраза: «…ну да, три года, отсидит своё. И не отпирался, кстати, во всём признался». Я замер на секунду, но не стал подходить, не стал расспрашивать. Не стал выуживать пикантные подробности. Это прошлое. Чужое прошлое. Я просто принял к сведению этот факт, как погоду за окном. И лишь позже, уже дома, лёжа в кровати, я позволил себе задуматься. А сколько бы ему дали, если приплюсовать всё остальное? И речь не только о физическом насилии. Я говорю о всех тех манипуляциях, той психологической пытке, той боли, что он сеял вокруг себя… В суде такие вещи не измерить статьями уголовного кодекса. Для них нет срока давности и нет точного наказания.       Но мне это уже было не нужно. Его тюрьма была с ним всегда, внутри него. А я был свободен. И эта свобода — петь, дышать, жить без оглядки на прошлое — была самым справедливым приговором из всех возможных.       А что насчёт… него? Этот вопрос иногда всплывает сам по себе, как пузырь воздуха из глубины. Не от боли. Не от тоски. Скорее, от лёгкого недоумения. Как будто пытаешься вспомнить имя актёра из старого фильма — вертится на языке, но не схватывается.       Он растворился. Не как сахар в воде, оставив после себя сладкий привкус. А как дым. Бесследно. Его блог, эта яркая, умная часть его жизни, которую он так лелеял, — исчез. Соцсети, где он иногда мелькал с коллегами или выкладывал кадры из кино, — стёрты. Он не просто ушёл. Он стёрся. Словно его и не было.       Я не ходил и не спрашивал. Зачем? Это было бы похоже на поиск призрака. Но в нашем маленьком мире, где все хоть как-то связаны, слухи всё же ползут. Если бы о нём что-то знали — я бы услышал. Но была лишь тишина. Глухая, абсолютная. Он стал человеком-невидимкой. Добровольным изгнанником в собственной жизни.       Скучаю ли я? Я замираю каждый раз, когда этот вопрос приходит изнутри. Я перебираю в памяти те чувства: острые, как стекло, воспоминания о его прикосновениях, горечь его предательства, тяжесть того письма… И… не могу найти ответа.       Я не ищу его имени в толпе. Не проигрываю в голове наши диалоги. Не представляю, «а что, если бы…». Но иногда — когда я слышу чей-то смех, похожий на его, или вижу в книжном магазине учебник по истории музыки — что-то в груди тихо щемит. Не боль. Не тоска. А что-то вроде… тихой грусти по параллельной вселенной. По тому варианту жизни, который мог бы быть, но не случился. Не из-за злого рока, а из-за цепи наших собственных выборов.       Я не скучаю по нему. По тому человеку, которым он был — запуганному, сломленному, жестокому в своей слабости. Но я, кажется, скучаю по тому себе, который мог бы существовать рядом с другой его версией. Сильной. Свободной. Смелой.       А потом я выхожу на сцену «Blue Moon», вижу глаза людей, слышу первые аккорды своей собственной песни и понимаю, что та параллельная вселенная меня уже не манит. Потому что я живу в этой. И она — единственная, которая имеет значение. А его отсутствие в ней стало просто фактом. Как погода. Как время года. Не хорошо и не плохо. Просто — есть.       Глухой гул голосов, звон бокалов, приглушённый свет, выхватывающий из темноты, улыбающиеся лица — это уже стало моим вторым домом. Моим храмом. Моей исповедальней. Я выхожу на невысокий подиум, и волна звука накрывает меня с головой. Не просто аплодисменты. Это уже ритуал. Знакомый, тёплый, почти семейный.       — Только дураки! Только дураки! — скандирует толпа, топоча ногами в такт.       Я невольно усмехаюсь, поднося микрофон к губам. Это смущение уже тоже часть шоу. Я поднимаю руки в умиротворяющем жесте, сдаюсь.       — Ладно-ладно, я вас услышал, друзья, — мой голос, усиленный динамиками, звучит спокойно и уверенно. Я ловлю взгляд диджея у пульта, киваю. — Давайте же, поставьте им это. Пока они не снесли нам весь бар.       Смех. Аплодисменты. Знакомые первые ноты, которые всегда заставляют что-то сжиматься у меня внутри, — это уже рефлекс. Я закрываю на секунду глаза, делаю глубокий вдох. Запах старого дерева, пыли и надежды. И я начинаю.

«Мне опостылело это место, пусть люди начнут меняться.

Мне нужно время, чтоб вернуть всё то, что я решил отдать.

И мои надежды высоки, я знаю, стоит задержаться,

Я пытался устоять, но продолжал всего желать…»

      Мой голос уже не дрожит, как в первый раз. Он льётся легко и мощно, заполняя собой каждую щель в этом помещении. Я не просто пою слова. Я проживаю их. Но уже по-другому.

«Я вижу бассейны, самолёты, вижу дворец на небесах,

И маленький дом на холме, и счастье в детских глазах.

Я вижу, как ночь замерзает, искрится в бокале лёд,

Но всё рушится, и в этом есть и мой проклятый недочёт…

Только дураки способны так любить, лишь дураки,

Только дураки готовы на такое, как я, дураки.

Только дураки способны так любить, лишь дураки,

Только дураки готовы на такое, как я, дураки…»

      Раньше в каждой строчке была боль. Нож, вонзённый в бок, крик в пустоту. Теперь… Теперь в этих словах была сила. Горечь — да, никуда не делась, она стала фоном, как шум дождя за окном. Но поверх неё — понимание. И даже… благодарность.

«Да, знаю, наши параллельные жизни не сойдутся,

Всё губит похоть, одержимость, что никак не рассосутся.

Мы два огня, но разных: зажигалка — я, а спичка — ты.

Но, чёрт возьми, пора прощаться, жечь мосты!»

      Я смотрю на лица в толпе. Кто-то подпевает, закрыв глаза. Кто-то качает головой в такт, улыбаясь своей грустной улыбкой. Кит за стойкой перестаёт мыть бокалы и просто слушает, оперевшись на стойку. Тайлер стоит в углу, его рука обнимает за талию Айзека, и он смотрит на меня с такой гордостью, что мне хочется смеяться и плакать одновременно.

«Только дураки способны так любить, лишь дураки,

Только дураки готовы на такое, как я, дураки.

Только дураки способны так любить, лишь дураки,

Только дураки готовы на такое, как я, дураки…»

      Я пою о дураках. О тех, кто любит слишком сильно, слишком безрассудно, слишком навсегда. И я уже не пою только о себе. Я пою о каждом, кто сидит в этом зале. О каждом, кто когда-либо чувствовал себя таким дураком.

«Только дураки способны так любить, лишь дураки,

Только дураки готовы на такое, как я, дураки.

Только дураки способны так любить, лишь дураки,

Только дураки готовы на такое, как я, дураки.»

      И когда я вывожу последнюю, затяжную ноту, и музыка затихает, на секунду повисает тишина. А потом — взрыв. Гром, который бьёт по ушам, свет, который бьёт в глаза. Глухой, оглушительный, восхитительный гул аплодисментов, смешавшийся с моим собственным бешеным сердцебиением. Я стоял, сгорбившись, опираясь на колени, пытаясь отдышаться, и чувствовал, как по щеке скатывается та самая, единственная, предательская слеза. Но сейчас она была не от боли. Она была от… освобождения. От того, что я только что вывернул свою самую тёмную, самую дурацкую историю наизнанку — и люди не отвернулись. Они аплодировали. Это то, что происходит, когда ты берёшь свою самую большую трагедию и даришь её людям. И они возвращают тебе её обратно — уже не болью, а любовью.       Я кланяюсь. И улыбаюсь. По-настоящему.       Ко мне тут же ринулись они — Тайлер, сияющий так, будто это он только что спел о дурацкой любви на всю округу, Айзек, уже несущий стакан воды с таким видом, будто вручает олимпийскую медаль, широко улыбающийся Кит, ребята с курса, чьи лица сейчас были обращены ко мне не с привычным безразличием, а с восторгом. Их смех, их похлопывания по спине, их голоса — «Трой, это было нереально!» — всё это накатывало волной, тёплой и живительной. Я смеялся в ответ, обнимал их, позволял этому восторгу подхватить себя и нести. Я сиял. Изнутри. Такого со мной ещё не было.       Именно в этот момент, в промежутке между объятиями Тайлера и чьим-то восклицанием, мой взгляд, сам по себе, скользнул туда, к выходу. Туда, где толпа уже редела, растворяясь в ночи. И зацепился.       Одинокая фигура. Тень, прислонившаяся к дверному косяку. Она не аплодировала. Не улыбалась. Не двигалась. Она просто стояла и смотрела. Прямо на меня.       Словно кто-то выдернул штепсель из розетки. Весь шум — смех, музыка, гул голосов — схлопнулся, отступил, оставив меня в вакууме звенящей тишины. Остался только этот человек. И узкий, дрожащий от света софитов тоннель между нами.       …Коннор.       Мир не поплыл. Не закружилась голова. Просто всё внутри на мгновение замерло. Я присмотрелся. Он… Он похудел. Щёки впали, отчего скулы выступили резче, придавая лицу незнакомую, почти аскетичную строгость. Под глазами — тёмные, усталые тени. И в этих глазах… не было ничего. Ни той зелёной искры, что когда-то сводила меня с ума, ни той ледяной пустоты, что потом добивала. Была просто… усталость. Глубокая, всепоглощающая, выцветшая усталость. Счастлив ли он? Казалось, сама мысль о счастье была неуместна. Где-то в другом измерении, не здесь. Это был просто… человек. Измождённый. Чужой. Но ошибки быть не могло.       Секунда. Другая. Мы просто смотрели друг на друга через шумную, не замечающую нас толпу. И я ждал. Ждал, что внутри всё закипит, рванёт — старый гнев, незажившая боль, истеричная надежда. Но ничего не произошло. Была лишь тихая, щемящая ясность.       И тогда я не отвёл взгляд. Не сбежал в уборную. Не сделал вид, что не узнал. Я просто… кивнул. Один раз. Коротко. Едва заметно. Не как врагу, отравившему мне год жизни. Не как любовнику, разбившему сердце. А как человеку. Как важной, горькой, но пройденной главе своей собственной истории. Как тому, без кого не было бы и вот этого — сцены, песен, этих слёз облегчения на моём лице.       Он замер на мгновение, будто не ожидал ничего. Потом его голова тоже едва заметно двинулась вниз-вверх. Кивок в ответ. Уголок его губ дрогнул, попытался сложиться в нечто, отдалённо напоминающее улыбку, но получилась лишь усталая, печальная гримаса. И в его глазах, на долю секунды, мелькнуло что-то… Признание? Сожаление? Нет… Он пришёл попрощаться. Я в этом не сомневаюсь.       Потом он развернулся. Резко, будто спохватившись. И шагнул в тёмный проём двери. Не оглянулся. Не задержался. Просто растворился в ночи. Навсегда. И шум мира обрушился на меня снова — смех Тайлера, чей-то вопрос, музыка из колонок. Я медленно перевёл дух и обернулся к своим друзьям.       — Трой, ты в порядке? — спросил Айзек. — Ты как будто увидел призрака.       Я посмотрел на говорящего, а потом на Тайлера. На его лучистые, ничего не подозревающие глаза. И мои собственные губы растянулись в улыбку. Настоящую, лёгкую, невымученную.       — Всё отлично, — сказал я, и голос не дрогнул. — Просто показалось.       Я не побежал за ним. Не пытался пробиться сквозь толпу, чтобы догнать. Не искал его глазами в окнах проезжающих машин. Я просто… отпустил. И тот молчаливый кивок, тот последний, исчерпывающий взгляд поставил жирную, окончательную точку. Не с грохотом, а с тихим щелчком закрывающегося пианино.       Их песня — моя и его — подошла к концу. Но не песня Троя Сивана. Она только начиналась. И я был готов её пропеть.