Только дураки...

      Сон пришёл ко мне не как бегство, а как тихая гавань. Я провалился в него глубоко и безмятежно и проснулся от того, что первый луч солнца упал прямо на лицо. Я открыл глаза и несколько секунд просто лежал, прислушиваясь к себе. Внутри не было ни привычной сжатой пружины тревоги, ни тяжёлого камня на груди. Была… лёгкость. Словно кто-то вынес из комнаты все лишние вещи, и стало просторно и свежо.       Мой взгляд упал на угол комнаты. На ту самую тёмную кучу ткани — его толстовку и штаны. Они лежали там, как призрак прошлой недели, как немой укор. Но странное дело — сегодня они не вызывали в груди ни спазма боли, ни приступа ярости. Они были просто… вещами.       Я поднялся с кровати, подошёл и наклонился. Поднял их. Ткань всё ещё пахла им — его порошком, его кожей, его прошлым… Но запах этот больше не обжигал. Он был просто фактом. Я сегодня же заберу их с собой в колледж и… верну. Без драмы, без слёз, без лишних слов. Как вернул бы забытый зонтик.       Сложив вещи в картонный пакет, я почувствовал, как что-то внутри щёлкнуло, встало на место. Это был не грандиозный жест, а маленький, бытовой акт самоуважения. Это моя комната. И порядок в ней тоже мой.       Душ. Горячая вода омывала кожу, смывая остатки вчерашних слёз и сегодняшних раздумий. Я закрыл глаза, подставив лицо под упругие струи. И тут, сквозь шум воды, сквозь пар, прорвалось оно.       Его лицо.       Не то, холодное и отстранённое из коридора. А другое. Улыбающееся, с лучиками у глаз, каким я видел его тем утром на кухне, когда он готовил панкейки. Память ударила под дых, не болью, а… тоской. Острой, сладкой и предательской.       И я поймал себя на мысли — я хочу его увидеть. Не для того, чтобы выяснять что-то, ругаться или умолять. А просто… увидеть. Посмотреть в его зелёные глаза. Услышать его голос. Может быть, попытаться поговорить в последний раз, чтобы оставить всё это не на той ледяной ноте, на которой мы остановились.       Сердце ёкнуло, но не затрепетало в панике. Оно просто сжалось, словно вспомнив всё, что было, и всё, чего уже не будет.       Я выключил воду и стоял несколько секунд, закутавшись в полотенце, глядя на запотевшее зеркало, в котором отражалось моё собственное, уже более спокойное лицо.       Да, я хочу его увидеть. И я, возможно, даже попробую. Но теперь — с новой, хрупкой, но настоящей уверенностью внутри. Не как слабак, умоляющий на коленях, а как человек, который пришёл вернуть чужую собственность и закрыть дверь. Не хлопнув ею, а аккуратно притворив.       Я вышел из ванной, и впервые за долгое время мои движения были точными и собранными. Я не избегал взгляда в зеркало. Я собирался на пары.

***

      Колледж встретил меня привычным гулом голосов и скрипом дверей. Казалось, всё вернулось на круги своя. Я ловил себя на том, что почти машинально отвечаю на вопросы преподавателей, а в голове тихо отстукивает ритм: «На перемене. На перемене зайду. Просто верну вещи. Скажу пару фраз. И всё». Это была моя мантра, мой щит от накатывающей тревоги.       Первая перемена. Я подошёл к его кабинету, сделал глубокий вдох и постучал. Тишина. Я заглянул внутрь — комнату заливал безразличный солнечный свет, падая на пустой стол. Ни портфеля, ни знакомой стопки бумаг. «Занят. На совещании. У декана», — быстро нашёл объяснение мозг.       Вторая перемена. Снова пустота. В груди зашевелилось что-то холодное и колючее. Я прошёлся по коридору, стараясь выглядеть непринуждённо, будто просто прогуливаюсь. «Может, в учительской? Или вышел в город?»       Большая перемена. Последний шанс перед долгими парами. Я почти подбежал к двери. Она была приоткрыта. В кабинете был кто-то другой — преподаватель на замене, который равнодушно разбирал бумаги в ящике. Лёд страха тронулся у меня внутри и пополз к горлу. Что-то было не так.       И тогда я повернулся и почти побежал. Не к столовой, не в библиотеку, не во двор. К единственному человеку, кто знал ответы на все волнующие меня вопросы в этом здании. К Тайлеру.       Я влетел в его кабинет, едва переводя дыхание.       — Тайлер, ты не видел… — я начал было и замолчал.       Он сидел за своим столом, но не работал. Он просто сидел, уставившись в экран телефона. Его лицо было бледным, а в глазах читалась такая тревога, что моё собственное беспокойство мгновенно взлетело до небес. Он выглядел… опустошённым.       — Трой, — он произнёс моё имя тихо, без обычной приветливой интонации. Он отложил телефон и жестом показал на стул напротив. — Присядь.       Я медленно опустился на стул, чувствуя, как подкашиваются ноги. Холод внутри нарастал, сковывая рёбра.       — Что случилось? — выдохнул я. — Где он? Он не приходил сегодня…       Тайлер тяжко вздохнул, провёл рукой по лицу, словно стирая усталость.       — Коннор… — он запнулся, подбирая слова, и его голос дрогнул. — Вчера, после занятий… он подал заявление об увольнении. По семейным обстоятельствам. Сказал, что это срочно. Его уже нет в городе.       Мир не рухнул. Он замедлился. Звуки из коридора приглушились, свет из окна стал плоским и безжизненным. Я смотрел на Тайлера, но не видел его. Я видел пустоту. Абсолютную, оглушительную пустоту.       «Уволился. Уехал. Нет в городе…» — слова отскакивали от моего сознания, как горох от стены. Они не складывались в смысл. Это был не тот финал, который я готовил себя принять. Не былая боль, не сложный разговор. Это было… ничто. Исчезновение.       — Я… я звонил ему сегодня, — голос Тайлера пробивался сквозь вату, в которую превратилось моё восприятие. — Несколько раз. Его номер… недоступен.       Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел не просто служебную обеспокоенность куратора. Я увидел панику. Панику друга, который видит, как другого сносит в пропасть, и не знает, как его удержать.       — Трой, слушай меня, — он наклонился вперёд, его пальцы сжали край стола до белизны. — Держись. Пожалуйста. Не впадай в отчаяние. Ты должен держаться.       Но его слова доносились как сквозь толстое стекло. Внутри у меня был только ледяной, оглушающий скрежет мыслей: «Он уехал. Он просто взял и исчез. Даже не попрощавшись. Даже не оставив мне шанса на последнее слово…»       Я не плакал. Я не кричал. Я просто сидел, ощущая, как всё внутри медленно и необратимо каменеет. Моя решимость поговорить, мои планы вернуть вещи, моё хрупкое утреннее спокойствие — всё это рассыпалось в прах, оставив после себя лишь тихий, беззвучный вопль в пустоте.       «Он не просто ушёл. Он стёр себя.»       Слова Тайлера повисли в воздухе, а потом в моей голове что-то щёлкнуло. Не болью. Не отчаянием. Это был резкий, огненный, ядерный взрыв ярости. Всё то утреннее спокойствие, вся решимость, вся боль — всё это сгорело дотла в одну секунду, оставив после себя только слепую, всепоглощающую злобу.       Я даже не услышал, что Тайлер кричал мне вслед. Я просто сорвался со стула, снося его на пол с оглушительным грохотом, и вылетел из кабинета. Я нёсся по коридорам, не видя ничего и никого перед собой, слыша только стук собственной крови в висках и этот рёв внутри.       Телефон вибрировал в кармане. Тайлер. Снова и снова. Я выдернул его и на секунду замер, чтобы швырнуть об стену. Но вместо этого просто сунул обратно на беззвучный. Мне было плевать. Плевать на всё.       Я выскочил на улицу, под слепящее солнце, и вскочил в первый же подъезжающий автобус, даже не глядя на номер. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. В голове крутилась только одна мысль, одно имя, как заезженная пластинка, которую нужно разбить.       Дорога до его дома промелькнула в огненном тумане. Я влетел в подъезд, тыкая в кнопку лифта с такой силой, что пальцы заболели. Кабина медленно, мучительно медленно ползла вверх.       И вот я перед его дверью. Эта чёртова, идеальная дверь, за которой теперь была только пустота.       — Открой! — мой голос сорвался на дикий, хриплый крик, и я ударил кулаком по дереву. — Открой, слышишь меня?! Как ты мог?! Как ты мог просто взять и исчезнуть?!       Я бил по ней снова и снова, не чувствуя боли в костяшках, уже ободранных в кровь. Кричал, рыдал, требовал ответа от немой пустоты. Я знал, что его там нет. Но я не мог остановиться. Это была истерика, животная, бессмысленная, последняя попытка достучаться до призрака.       И тогда раздался щелчок. Не от его двери. От соседней.       Я замер, затаив дыхание. Сердце бешено колотилось в надежде, которая была хуже отчаяния.       Но на пороге возник не он. Возник Шу. Он прислонился к косяку, в одной руке болталась почти пустая бутылка чего-то крепкого, в другой — он зажигал сигарету. Его взгляд был мутным, пьяным, но в нём читалось ядовитое, самодовольное понимание.       — О-о-о, — он растянул это слово, медленно выдыхая дым в мою сторону. — Я заглянул на чьи-то похороны? Или это просто очередной дурацкий спектакль влюблённого щенка?       Этот смех. Этот его пьяный, самодовольный, ядовитый смех переполнил чашу. Вся та ярость, что была направлена в пустую дверь, вся боль от предательства, всё отчаяние — всё это нашло себе цель. И этой целью оказался он.       Я не думал. Я не рассчитывал силы. Я просто шагнул вперёд и со всей дури, со всей ненависти, что клокотала во мне, врезал ему в лицо.       Удар отдался болью в костяшках, огненной и живой. Это было не как бить по двери. Это была плоть. Затем раздался шокированный хрип.       Если бы он был трезв, он бы сломал меня пополам. Но он был пьян, его реакции затуманены, ноги заплетались. Он отшатнулся, споткнулся о свой же порог, и бутылка вывалилась из его руки, с глухим стуком покатившись по коридору, оставляя за собой пахучий алкогольный след. Он ухватился за щёку, и в его глазах, на секунду прояснившихся от шока и боли, читалось абсолютное, животное недоумение. Он смотрел на меня, как на сумасшедшего. И в этот момент я им и был.       — Это ты! — мой голос сорвался на визгливый, срывающийся крик. Я тыкал пальцем в него, трясясь от ярости. — Это из-за тебя он уехал! Ты его добил! Ты всё испортил! Ты!       И тогда он начал смеяться… Так уродливо, так безобразно. Сначала тихо, потом громче, истеричнее, горловым, надрывным хохотом, в котором не было ни капли веселья. Он хохотал, давился, утирал слёзы, потом снова заливался. Он походил на клоуна на поминках — жутко и нелепо. А я стоял и сверлил его взглядом, ненавидя каждую клетку его существа.       Наконец смех стих. Он тяжело дышал, опёршись о косяк, и посмотрел на меня усталыми, пустыми глазами.       — Возможно, ты и прав, — его голос был хриплым, но на удивление спокойным. — Но трагедия Коннора началась ещё задолго до моей с ним первой встречи. Она началась ещё в его семье. И не ты, не я понятия не имеем о том, что там, чёрт возьми, произошло.       В его пьяных, заплетающихся словах была леденящая душу правда. Она ударила меня сильнее, чем тот удар, что я ему отдал. Я отшатнулся. В голове пронеслись обрывки: слухи о тюрьме, его переезд, его боль… Но я не сдавался. Не мог сдаться.       — Это не преуменьшает того, что сделал с ним ты! — выдохнул я, но в моём голосе уже не было прежней силы. Была усталость. Бесконечная усталость.       Шу горько закивал, словно отбивая такт какой-то похоронной мелодии.       — Да заткнись ты уже наконец, — прошипел он, глядя куда-то мимо меня, в пустоту. — Просто заткнись…       И в этих словах не было злобы. Было отчаяние. Такое же, как у меня. Мы стояли друг напротив друга в этом вонючем коридоре — я с окровавленными костяшками, он с рассечённой губой — два полюса одного и того же несчастья, два дурака, потерявшие одного и того же человека по-разному. И ненавидящие друг друга за это.       Я уже развернулся, чтобы уйти, чтобы оставить этого человека наедине с его алкоголем и его демонами. Но в последний момент краем глаза я заметил движение. Шу, всё ещё прислонившись к косяку, грубо, по-детски тыльной стороной ладони смахивал слёзы. Это было так нелепо и так… человечно, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Злость окончательно схлынула, оставив после себя лишь горький осадок и тягучее желание быть как можно дальше отсюда.       Я уже сделал шаг к лифту, как вдруг его голос, тихий и сорванный, окликнул меня:       — Эй, притормози!       Я проигнорировал это. Не оборачиваясь, нажал кнопку вызова. Но тут он произнёс слова, которые заставили меня замереть:       — Это вроде бы твоё.       Я обернулся как раз в тот момент, когда в мою сторону полетел небольшой смятый пакет. Я поймал его на автомате. Ткань внутри была мягкой, узнаваемой на ощупь. Мои вещи: футболка и штаны. Те самые, в которых я промок под дождём, когда мы гуляли вместе.       — Что это? — глупо спросил я, хотя уже всё понял.       — Вроде твои шмотки, — Шу не смотрел на меня, уставившись в стену. — Коннор просил передать.       «Коннор просил передать,» — эти слова прозвучали как окончательный приговор. Как последнее, что он обо мне подумал: «Верну ему его вещи».       — Ясно, — тихо выдохнул я. Мне здесь действительно больше нечего было делать. Лифт как раз подъехал, и я уже собрался зайти в кабину.       — На меня заявили в полицию.       Его слова повисли в воздухе тяжёлым, металлическим грузом. Я замер, не оборачиваясь, чувствуя, как спина напрягается.       — Если ты думаешь, что это я, то… — я начал было, но он перебил меня, и в его голосе послышалась знакомая ядовитая усмешка, но на этот раз направленная на самого себя.       — Да знаю я, что это не ты… — он фыркнул. — Наверное, я сяду в тюрьму. Просто хотел, чтобы ты знал.       В этих словах не было просьбы о помощи. Не было оправданий. Это была констатация факта. Предсмертная исповедь тому, кто, возможно, ненавидел его больше всех на свете.       Я не сказал ничего. Просто шагнул в лифт. Двери медленно закрылись, оставляя его одного в том самом коридоре, где всё и началось. Я стоял, сжимая в руках пакет со своими вещами, и смотрел на его постепенно скрывающуюся за дверями лифта фигуру — сломленную, одинокую, — пока она не скрылась совсем.       Он исчез… Коннор исчез. И теперь, возможно, исчезнет Шу.       А я остался. С пакетом постиранного прошлого в руках и с оглушительной тишиной внутри.

***

      Дверь захлопнулась за мной с таким грохотом, что задрожали стены. Я швырнул на пол свою сумку, а следом — эти два проклятых пакета. Один — с его вещами, которые я так и не вернул. Другой — с моими, которые он так «великодушно» вернул мне через Шу. Они шлёпнулись о пол жалкими, безжизненными тюками, символизируя весь этот идиотский, бессмысленный круговорот дерьма, в котором я оказался.       — Чтоб вас всех… — прошипел я сквозь зубы, сдирая с ног кроссовки и отшвыривая их в угол. Вся ярость, весь ступор, вся жалость к Шу — всё это клокотало во мне, требуя выхода, но не находя его.       И тут мой взгляд упал на пол. Из того самого пакета, что бросил мне Шу, наполовину выскользнул и лежал на паркете простой белый конверт. Ничего особенного. Бумажный, чуть помятый.       Сердце почему-то ёкнуло, предвосхищая удар ещё до того, как мозг успел его осознать. Я замер, сгорбившись над ним, как над миной. Потом медленно, почти не дыша, наклонился и поднял его.       На конверте не было имени. Ничего. Только чистая, чуть шершавая бумага. Но я знал. Я знал этот почерк. Узнал бы его из тысячи. Тот самый аккуратный, слегка наклонный почерк, которым он выводил тему занятий на доске.       Время остановилось. Гул в ушах, тяжёлое, прерывистое дыхание. Я стоял посреди прихожей, сжимая в пальцах этот чёртов конверт, этот последний, немой выстрел со стороны человека, который предпочёл исчезнуть.       Вся злость мгновенно испарилась, сменилась леденящим, всепоглощающим страхом. Что он мог написать? Прощание? Оскорбление? Оправдание?       Пальцы дрожали, когда я, наконец, сорвал край конверта. Бумага поддалась с тихим, зловещим шуршанием. Внутри лежал сложенный лист. Чистый, с ровными краями.       Я не мог развернуть его. Не мог сделать этот последний шаг. Я просто стоял, прижимая его к груди, чувствуя, как подступает тошнота от осознания: это — последнее, что я от него получу. Последнее слово. И я до ужаса боялся его прочитать.       Пальцы дрожали так, что бумага шелестела, как осенние листья. Я сделал глубокий, сдавленный вдох и наконец развернул листок.       «Трой, прости меня…»       С первых же слов в горле встал ком. Он просил прощения. Не оправдывался, а каялся. Признавал, что поступил подло, что воспользовался моими чувствами, что причинил боль. И тут же — словно вырвалось — «…но я не жалею, что это было». Моё сердце сжалось. Он не жалел. Значит, всё это что-то для него значило? Значит, это не была просто игра?       Я оторвался от письма, пытаясь перевести дыхание. Воздуха не хватало. Он знал. Оказывается, он с самого начала знал, что не может дать мне того, чего я заслуживаю. И всё равно… всё равно подпустил меня так близко. «…поступил, как последний дурак». Да. Поступил. Мы оба были дураками.       Я снова опустил взгляд на текст, и мир сузился до размеров этого листа. И тогда я прочёл то, ради чего, наверное, и было всё это письмо. Его исповедь.       Шестнадцать лет. Лучший друг. Признание. Взаимность… и потом — отец. Ярость. Избиение. Инвалидность. Тюрьма. Каждое слово вонзалось в сознание, как нож, выстраивая жуткую, невыносимо чёткую картину. Я вдруг понял все его вздрагивания, все его попытки оттолкнуть меня, этот вечный, животный страх в его глазах. Он не просто боялся отношений. Он боялся убить того, кого полюбит. Своим отцом. Своим существованием.       Переезд. Мать, которая знала, но предпочла винить его любовь, а не ярость отца. Её давление. Её отрицание. Её требование «стать нормальным»…       И наконец — финал. Тот самый гвоздь, что намертво прибил крышку этого гроба.       «…я уехал, потому что собираюсь жениться.»       Воздух вырвался из лёгких со свистом. В ушах зазвенело. Я перечитал эту фразу ещё раз. И ещё. Но смысл не менялся. Он не просто сбежал от меня. Он сбежал, чтобы жениться. На женщине. Ради матери. Ради призрака «нормальной» жизни, которую он никогда не сможет иметь.       «Я желаю тебе встретить достойного тебя человека.»       Последнее предложение добило меня. Оно было таким искренним, таким… отчаянно-благородным в его глазах и таким жестоким в моих. Он отдавал меня кому-то другому. Вычёркивал себя из уравнения моего счастья.       Письмо выпало из моих ослабевших пальцев и плавно опустилось на пол. Я не плакал. Я не мог плакать. Внутри всё онемело. Вся ярость, всё недоумение, вся боль — всё это перемололось в одну густую, тягучую, беззвучную пустоту.       Я понимал всё. Каждую его рану, каждый его страх. Я видел всю цепочку трагедий, что привела его к этому решению. Я понимал.       Но от этого не становилось легче. Потому что это понимание не отменяло факта: он выбрал ложь. Сбежал. И оставил меня здесь одного — с этим письмом, с этой невыносимой правдой и с осознанием того, что наша история закончилась, даже не успев по-настоящему начаться. Не взрывом, а тихим, ледяным «прощай», написанным на листе бумаги.       А что выберу я? Жизнь. Я буду жить дальше, буду делать свою жизнь лучше, буду прикладывать всевозможные усилия. И это — самая главная награда для меня.       Я взял это письмо — этот последний вздох нашего общего призрака — аккуратно сложил его и положил в тот самый пакет. К его одежде. К его прошлому. К его страхам. Я подошёл к двери, открыл её и выставил пакет в коридор. Не со злостью. Без драмы. Просто как факт: мне это больше не нужно.       Я закрыл дверь. И не прислонился к ней. И не заплакал. Я просто повернулся и посмотрел на свою квартиру. На свою жизнь. Она была пустой, но эта пустота теперь была не от потери. Она была свободным пространством. Чистым листом. Местом, где можно начать всё с начала.       Я буду учиться. Не для него. Не для оценок. Для себя.       Я буду писать песни. Выливать в них всю ту боль, которую сегодня выставил за дверь.       Я буду петь. Громко. На всю свою пустую квартиру, пока соседи не будут стучать по батареям. Я буду петь своим надтреснутым, неидеальным голосом, который кому-то там показался «находкой».       И я буду делать ошибки. Буду падать. Буду вставать. Отряхиваться. Буду ночами вспоминать и его улыбку, и его боль. Но я ни за что, ни за что не позволю этому сломать меня.       Потому что я — Трой Сиван. Я — тот самый дурак, который способен так любить. И эта моя дурацкая, неудобная, ранимая способность — это не проклятие. Это моя сила. И я направлю её на себя. На свою жизнь.       И однажды, я обязательно спою свою собственную песню. До конца.