Дары жизни

***

На поляне воцарилась полная тишина. Никто не приблизился ко мне, но я чувствовал, как все они пристально смотрели на меня, словно вдавливая взглядами в землю; я боялся, что у меня дернется палец или веко. — Ты, — раздался голос Волдеморта, а за ним щелчок и вскрик боли, — осмотри его. Доложи мне, мертв он или нет. Я не знал, кого послали меня освидетельствовать. И мне ничего не оставалось, как лежать неподвижно с предательски колотящимся сердцем и ждать осмотра; и все же, как ни слабо было это утешение, я отметил, что Волдеморт боялся приблизиться ко мне, он подозревал, что не все получилось по его плану. Моего лица коснулись руки, неожиданно мягкие; они приподняли мое веко, потом скользнули под рубашку, отыскивая сердце. Я слышал частое дыхание женщины, ее длинные волосы щекотали мне лицо. Я знал, что она слышала упорное биение жизни о мои ребра. — Драко жив? Он в замке? Еле слышный шепот в дюйме от моего уха. Длинные волосы спустились мне на лицо, закрывая меня от Посторонних взглядов. — Да, — выдохнул я. И почувствовал, как сжалась рука на моей груди. Ее ногти впились мне в кожу. Потом рука исчезла. Женщина выпрямилась. — Он мертв! — громко объявила Нарцисса Малфой. Вот теперь они зашумели, издавая восторженные крики, затопали ногами, и я видел сквозь опущенные веки, как взлетали в воздух торжественным салютом красные и серебряные вспышки.       Я, по-прежнему притворявшийся мертвым, понял, в чем дело. Нарцисса знала, что только в составе штурмующей армии она могла бы попасть в замок на поиски сына. Ей было теперь все равно, победил Волдеморт или нет.       Не раз и не два я прокручивал у себя в голове тот день, а особенно тот момент. Помнил каждую секунду, каждый миг так, будто это произошло мгновение назад. Явственно ощущал все запахи, звуки, и касание твоих теплых ладоней заново обжигало мою кожу.       Я не знаю, как это случилось. Не помню, в какой момент я начал думать о тебе не как о матери моего врага. Так случилось, и противится этому бесполезно. Но я пытался, честно. Я вытравливал твой образ из моей головы всем, чем можно помочь себе забыться.       Все вокруг думали, что у меня посттравматический синдром. Ха-ха-ха! Конечно, бедняжка Гарри никак не может оправиться после того, как его убили, это невыносимая трагедия для него, да. Им даже невдомек, что впервые меня убили в первый год моей жизни, а затем убивали с первого курса по седьмой в Хогвартсе. К этому как-то привыкаешь, знаете. Когда тебя так часто пытаются прикончить, внутренне тебе начинает казаться, что ты уже умер.       А тут ты, со своими теплыми ладонями. Я действительно ощутил, что жив, что ток крови стремительно несется по моим венам, что сердце без устали гоняет этот ток по кругу, что импульсы, зарождаются в недрах моей головы, достигают конечностей…я ощутил жизнь.       Ты защищала свою семью, своего сына, своего мужа. Я знаю, что тебе было плевать на тощего шрамоголового подростка с его страхом и болью. Ты, словно Гестия, хранила свой домашний очаг и была готова спалить любого, кто на него покусится, спалить к чертям дотла своим пламенем. В тебе пылало пламя и домашний уют, я видел, я знаю.

***

      Это был очень холодный день. Кожа на моих руках натянулась и сморщилась, мантия меня совершенно не грела. Я стоял недалеко от министерства и нервничал. Знание того, что ты будешь там, и тебе вынесут приговор, скручивало мои внутренности в тугой узел, меня тошнило. Было ощущение, что в желудке плещется раскаленное оливковое масло. Но нужно было идти туда и смотреть. Я знал, что мне нужно говорить, мы с Кингсли все обсудили до единой реплики. Ни одного слова в защиту, никаких поблажек. Растоптать, унизить, уничтожить всех приближенных Волдеморта. Всех, даже если они причастны лишь косвенно. Это новая политика министерства.       Я не помню всех деталей. Вот я стою в атриуме, смотрю на восстановленные статуи, и к горлу снова подкатывает тошнота. Ложь, лицемерие, лизоблюдство. Вроде бы победа, даже в нашу пользу, но ту мерзость не вытравить из людей ничем. Смотрю на суетящихся вокруг волшебников и волшебниц, лица хмурые, сосредоточенные. Каждый считает свою работу самой важной и, несомненно, полезной. И всем плевать на чужие жизни. Я умер за вас, ребята, неделю назад. Я молодец, да?

***

      Все собрались в зале заседаний Визенгамота. Нет только главного блюда. Еще не доставили тех, чьими жизнями будут трапезничать. Кингсли напряжен, спина прямая, взгляд мечется. Люди вокруг шепчутся, что-то обсуждают. А мне кажется, что я заперт в собственной голове без права оттуда выбраться. Шум в зале усилился. - Ведут, ведут, - шёпот десятков голосов донесся до меня.       Первым вели Люциуса. Он похож на статую, глаза стеклянные и, кажется, мертвые. Идет прямо, сохраняя чувство собственного достоинства. Драко похож на отца, разве что плечи поуже и взгляд еще живой. Волосы отросшие, одежда потрепана.       Затем вошла ты. Твоя осанка как и прежде безупречна, кожа фарфоровая и светится, пылает пламенем, рвущимся из тебя наружу. Я даже жмурюсь, мне кажется, что это пламя испускает искры и стоит протянуть к тебе руки эти искры обожгут мою кожу. Ты стала бледнее и тоньше. На тебе платье из тяжелой ткани оно грубое и неизящное. Я думаю о том, что тебе бы подошел шелк. Идиотская мысль в моей идиотской голове.

***

      Заседание длилось не один час. Я устал слушать. Много лжи, много правды, много грязи. Мне казалось, что из моих ушей польется вода, если я еще немного все это послушаю. Эта вода омыла бы все вокруг и стерла бы маски.       Но вот, наконец, вызывают свидетельствовать меня. На своих не слушающихся ногах я иду к кафедре. Кингсли пытается поймать мой взгляд, а я не хочу на него смотреть. Я сейчас буду говорить. Буду говорить ложь. Буду говорить грязь. Буду говорить мерзость. Лица коснулись руки — неожиданно мягкие; они приподняли мое веко, потом скользнули под рубашку, отыскивая сердце. Частое дыхание женщины, ее длинные волосы щекотали мне лицо. Она слышит упорное биение жизни о мои ребра. Еле слышный шепот в дюйме от моего уха. Длинные волосы спустились мне на лицо, закрывая меня от Посторонних взглядов. Рука сжалась на моей груди. Ее ногти впились мне в кожу.       Я поднимаю взгляд, ищу тебя и твою семью глазами. Вы сидите, прижимаясь друг к другу. От высокомерия не осталось и следа. В каждой черточке виднеется страх и боль. Твое пламя окутало ваши силуэты. Получить бы хоть искорку… «Спали тут все к чертовой матери!» - хочется крикнуть мне. Мне нужно говорить. Замечаю препротивную розовую кофточку где-то между рядов. «Я не должен лгать» - спасибо, миссис Амбридж. Я запомнил это навсегда.       И я не лгу. Я выливаю правду унциями. Она, словно лава, стекает вниз и наполняет зал, ее волны плещутся о трибуны зала, а капли брызгами разлетаются в стороны. Кажется, на Кингсли уже попали пара капель. Он зол и снова ищет мой взгляд. А я продолжаю говорить и помню, что не должен лгать. Вините во всем Долорес Амбридж. На моем запястье до сих пор виден шрам от ее кровавого пера, которое раз за разом вырезало на моей коже короткую фразу «Я не должен лгать».       Я пытаюсь вытащить твое семейство из переделки, в которую вы сами влезли. Я делаю все от меня зависящее. Умалчиваю неудобные факты и приукрашиваю полезную правду. Мне нечем защитить твоего мужа, Нарцисса. Правда, нечем. Как бы это не выглядело. Моя речь заканчивается. Я слышу, как гудят головы судей визенгамота. Мне смешно. Но засмеяться нельзя, есть риск оказаться в клинике святого Мунго.       Я нахожу твой взгляд. Ты бледна, ты вся дрожишь. Неуловимое движение губ. Ты говоришь «спасибо». Твое пламя такое яркое, искры разлетаются очень далеко, но до меня не долетают. Я киваю, и ты отводишь взгляд. Вот и все, что я могу. Весь смысл моей жизни в том, чтобы кого-нибудь спасать. В тот день, пожалуй, впервые я испытываю некоторую гордость за то, что сделал. Обычно мне стыдно.       Заседание окончено. Драко приговаривают к исправительным работам в Мунго. Твой муж проведет десять лет в Азкабане с возможностью амнистии при условии деятельного раскаяния. А ты три года проведешь в Малфой меноре под домашним арестом. Это хорошее наказание. В меноре тебе ничего не угрожает. Не знаю как бы я жил, зная, что ты в Азкабане.       Я выхожу из зала, и меня тут же нагоняет Кингсли. Он похож на разьяренного кабана. Он жестикулирует и кричит. Расслабься. Я просто не должен лгать. Жаль, что у меня нет даже искорки, я бы развел из нее огонь и спалил бы его. Нет, я люблю Кингсли, уважаю его. Но в этой ситуации наши с ним взгляды разошлись. А жаль. Прощай, Кингсли. - Ты не сможешь помешать министерству довести начатое до конца, Гарри. Последний ход все равно за нами, - сказал он. Я разворачиваюсь и ухожу. Я понял, что он имеет в виду. Они не оставят вас в покое, и тут я совершенно бессилен. Я устал. Я умер за вас всех неделю назад, идите к драклам.       В атриуме снова видел твою семью. Вам разрешили проститься. Люциус обнимал тебя, а затем Драко. Ты удивительная женщина. На десять лет. На десять лет ты прощалась с мужем, которого любишь, но ты улыбалась, и в глазах не было и слезинки. Уму-не-по-сти-жи-мо.