Прежде чем стать пеплом

Все умирает на земле и в море, Но человек суровей осужден: Он должен знать о смертном приговоре, Подписанном, когда он был рожден. Но, сознавая жизни быстротечность, Он так живет — наперекор всему, Как будто жить рассчитывает вечность И этот мир принадлежит ему. (Самуил Яковлевич Маршак)

      Существует древнее правило противовеса, при нарушении которого могут сдвинуться границы реальности, и во многих аспектах мир может стать стёртым, нестабильным. Ведь на каждую душу есть своя душа, на каждую правду — ложь.       Отдаёшь одно, взамен получаешь другое.       И так по кругу.       Каждая сделка имеет подвох, конечно, если эта сделка не оказалась фальшивой, неправильно закреплённой или вовсе ошибочной. Но кто сказал, что даже если ты не отдашь что-то взамен, твоя жизнь будет протекать в спокойствии и достатке, соответственно не только имущественном. А что делать, если даже после всех попыток стать счастливым у тебя всё равно не получается исправить угол роста, всё идёт ко дну?       Приходит смирение.       Частичное, полное, наигранное, абсолютное — любое. Но оно всё равно придёт. И руки полностью опускаются, ничего не предпринимая и болтаясь на уровне бёдер, как пустые сосуды.       Всё, пора. Скажут вам. И вы согласитесь.       Потому что смирились. Потому что вас убедили в этом.       И он согласился. Он принял свою жизнь за ненужный никому клочок бумаги, за пустоту, которая окружает всех и которую никто не замечает. Он жил, он считал себя счастливым до того момента, пока его не сломали, пока всю его устоявшуюся сущность не поделили надвое, разорвав как старое покрывало.       И все попытки забыть, залечить — безрезультатны. Все искренние желания и цели опустели, как и душа, которая жила в человеке вместе с ними. Внутренние вопли заглушаются, и приходит она. Чёрная, белая, разноцветная, без разницы, но всегда по делу и всегда с «благими» намерениями. И ты встречаешь её как спасение, как шанс на дальнейшую жизнь, пока ещё неизведанную.       И он встретил смерть. Лицом к лицу ощутил её каждой клеточкой своей плоти. Каждый сантиметр отчаянной души молил об этом, безрассудно прося наплевать на жизнь. И как бы не хотелось потом всё обернуть вспять, он опоздал. Человек понял это и с открытой душой встретил гостя как старого друга, уже не переживая, что дальше может быть только хуже, он уже просто не мог существовать в так называемом нижнем мире.       Сдался и станет свободным. Освободится от душащего груза, подвешенном на шее. Будет вновь счастливым, и ничего не сломает его.       Никто.       Заведомо больше не порицает всё прошлое, на пути к смене тела чувствует на себе все прикосновения дорогих людей, ощущает плотью их тепло, чувствует носом их запах, кожей — дыхание. Странная смерть. Однако, приятная. Разве так обычно бывает? Разве так умирает человек?       Эта приятная боль тоски по прошлому сшивает две части разорванного тела, вливает кровь в побледневшее его тело и заставляет биться отжившее сердце.       Но ведь так не должно быть. Он ведь умер.       Разве нет?

***

      Равномерные постукивания давно перестали слышаться присутствующим. Уже надежды нет. Совсем скоро родственникам бы сообщили, что жизни молодого человека пришёл конец, мучительный и долгий.       Женщина в запачканных кровью и медикаментами перчатках, держа руки на весу, с глубоким расстройством осталась стоять около мёртвого человека. Теперь мёртвого. Она лихорадочно начала создавать образы его жизни, какой бы прекрасной она могла стать, но судьба распорядилась иначе. Ей было слишком жаль парня, чтобы отойти от хирургического стола, слишком больно, чтобы сделать лишний вдох. Она надеялась на что-то, как это и было всегда, когда чьё-то сердце переставало гонять кровь по венам.       Женщина с нескрываемым ужасом посмотрела на оперирующего, он, как и она, был полностью поглощён своими мыслями из-за утраты, пусть и незнакомого человека. Его жизнь была зависима от чужих рук, но они так и не смогли даже подать надежды на дальнейшее существование молодого парня.       Уже прошло десять минут. Разрезы зашиты, обработаны, пошёл быстрый процесс разложения тела. Необратимый.       Операционная канула в лужу крови. Ещё давно, но каждый подобный случай сказывался на обстановке и атмосфере. Всё пропиталось не только спиртом, но и чистым, отчаянным, наболевшим раскаянием. Очистить это невозможно: эти пятна не свести самым мощным отбеливателем, они вечны.       Женщина положила руку на плечо хирургу, давая понять, что соболезнует ничуть не меньше, чем он сам. Взрослый мужчина, конечно же, скрывает всё и с предсмертным диагнозом «сдерживание» направляется к выходу из операционной, чтобы сообщить столь прискорбную весть, что является ещё одним испытанием на жизнь и смерть.       Он уже думал о том, что ещё одна семья вновь потеряет члена семьи и будет ходить по краю выдержки, даже, быть может, потерпит крах, развалится по единому щелчку и канет в бездну, но…             – Док, сердце бьётся! Он дышит!       Не веря до конца в то, что услышал, мужчина всё же быстро спохватился и в один момент подлетел к «мёртвому» парню. Он был всё таким же смертельно бледным, губы синие, а кожа будто покрыта белой плёночкой, которую можно соскоблить одним лёгким касанием руки.       Кардиомонитор задребезжал, так резво и настойчиво, что можно было с точностью сказать, что на свет появился новый ребёнок, но это было не дитя, а всё тот же мертвенно исхудавший парень с блеклыми платиновыми волосами и мертвенно-притягивающей внешностью.             – Что за…? Скальпель мне, живо!       Впервые его руки задрожали, впервые в горле пересохло, и доктор не мог сосредоточиться на том, что предстояло сделать, а всё потому, что сосуды парня чисто физически больше не могли сдерживать кровь в венах, они стали слишком хлипкими для переноса минеральных веществ.       Это было невозможным.       Парня откачивали так уже много раз, пытаясь прийти к хрупкой временной стабильной ситуации, которая до этого дня удавалась. Последние годы он жил в больнице, дышал лишь стерилизованным запахом в надежде на скорую смерть. Да, он сам говорил, что больше не в силах видеть стены своей палаты, назойливых врачей с таблетками и капельницами. Но больше всего он не выдерживал слово «рецидив». Его так много раз обнадёживали, и каждый раз на огромной скорости надежды сталкивались с реальностью, в которой для него не было места.       Если бы врачи знали, что его ждёт более губящее будущее, то они даже бы не пытались его возвратить к жизни после очередного осложнения. Он бы сам лично ползком нашёл себе безлюдное место и остался там умирать, слишком тяжёлая ноша осядет на его плечи после второго перерождения. Слишком неподъёмная и умертвляющая, такая, что ему вновь захочется убить себя: задохнуться, перерезать вены, повеситься — что угодно, главное не так.       Доктор с застывшими в воздухе руками наблюдал за тем, как пульс стремительно нормализировался, помощники охали в недоумении, а женщина, которая до этого уже оплакивала без слёз смерть незнакомого человека, потеряла сознание при виде этого.       Он двигался.       Резкие, ломящие движения. Парня будто рвали изнутри, будто у него что-то проклёвывалось из груди.       Молчание. Все присутствующие мысленно истерически кричали, не понимая какого чёрта творится с этим человеком. Все они отошли от него на метр, как от прокажённого, будто пытались спастись от чудовища.       А потом послышался крик. Нещадный и срывающийся на самых высоких тонах. Казалось, что сейчас всё стекло в помещении превратится в мелкую крошку, если это будет продолжаться дальше, но этого не повторилось.       Он открыл глаза.