Прежде чем стать пеплом

      Тоскливо.       Так бы Гермиона описала сейчас то, что происходило с ней. Если быть точнее: ничего. И это была самая томительная тоскливость из всех, которую можно придумать. Грусть из ничего всегда внезапно возникает и нападает на неё, как только ей приходится остаться наедине с собой или с учебниками, которых в последнее время стало через чур много. Надо было как-то взять себя в руки и, наконец, перестать гневаться на свою и без того вполне приличную жизнь.       Но не получалось.       Ей всегда чего-то не хватало, потому что её лишили того, что было важно, но это были мучающие воспоминания девушки, которая в очередной раз со сломавшей её усталостью проверяла почту.       Пусто. Снова.       Снова никто не написал. Точнее, она не ждала писем от друзей или несуществующего парня. Это была лишь очередная проверка на письмо из единственного университета, в который она подала заявление. Наверное, глупо выбирать лишь один простой университет из всех престижных заведений мира, в которые она, если бы хотела переехать из своего закутка, обязательно попыталась бы поступить. Но о каком переезде могла идти речь, если ей даже порой в магазин было выйти невмоготу, и всё это не из-за лени, а из-за вечного «Что я делаю не так?».       Она знала, что совсем расклеилась, стала похожа на мусор, плывущий по течению, но ей это в странной манере нравилось, это её абсолютно устраивало.       Теперь устраивало.       Конечно, до их смерти всё было иначе. Конечно, она бы сейчас уже снимала квартиру в Лондоне и со всеми возможными и невозможными усилиями готовилась к поступлению в Оксфорд, в который Гермиона и мечтала поступить с самого раннего детства. А сейчас мечта испарилась, мимолётно исчезла в тот холодный осенний день, когда её семья разбилась, так нещадно и так несправедливо, что девушка до сих пор не приняла это за факт, за суровую реальность, даже несмотря на то, что прошло чуть больше полугода.       Она чувствовала себя брошенной, никому не нужной, и вся та уверенность в себе, что жила в её душе всю жизнь, раскололась надвое, безвозвратно попрощавшись и испарившись.       Если бы Грейнджер жила одна, то она бы непременно находилась в более шатком положении, чем сейчас, когда дома её ждали Итан и Эмили, самые позитивные брат с сестрой, которых когда-либо встречала Гермиона. Они были, как две капли воды, похожими друг на друга, как внешностью, примечательными чертами которой были пепельные волосы и узкий разрез глаз, так и характером, оба беззаботные, можно даже сказать безответственные, что жутко раздражало Грейнджер, так ещё и громкоговорящие, это было отдельным пунктиком в списке самых бесящих Гермиону вещей. Но, в целом, они были действительно неплохими людьми, добрыми и открытыми, о них можно было с точностью проорать «Продадут душу за справедливость», это было любимым и самым ценным качеством человека для Гермионы, потому что в последнее время случалось слишком много несправедливых вещей, от которых, как быстро не беги, не спрячешься.       Грейнджер быстро поднялась на самый высокий этаж дома и тут же про себя отметила, что что-то не так: что-то изменилось. Это говорила ей хорошая память, которая тут же заметила, что люк на крышу открыт, и был довольно-таки сильный сквозняк, но лезть по лестнице наверх, чтобы закрыть отверстие после забывчивых рабочих, желания не было, поэтому Гермиона как-то слишком обеспокоенно захлопнула за собой дверь квартиры, будто за ней кто-то гнался с ружьём и вот-вот готов был потянуть за ручку двери с другой стороны.       Но никакой опасности нигде поблизости не было, в квартире витал всё тот же мягкий цитрусовый одомашненный запах, он стал таким успокаивающим, Гермиона сразу ощутила себя в своей тарелке, моментально скинув лёгкую курточку с плеч.       Она ещё пару минут возилась со своей запачкавшейся обувью в ванной, после чего вдруг приняла во внимание тот факт, что в квартире подозрительно тихо, и никто по старому уложившемуся обычаю не встретил её у дверей, даже нахальный любимый кот, сменивший место жительство вместе с Гермионой несколько раз, не соизволил прийти и удостоить своим вниманием.       Грейнджер застыла на месте, начав прислушиваться к посторонним звукам, но было слышно лишь тихое шипение телевизора в зале, но и этот звук был еле уловим для неё. И больше ничего.       Нет задорного смеха или хотя бы разговоров. Самые громкоголосые, вечно говорящие заткнулись. Разве такое могло случиться? Гермиона тоже так не думала, поэтому, откинув обувь на пол, проскочила в зал и поразилась увиденному. Посреди большой гостиной комнаты не было дивана, он был удивительным образом откинут в угол комнаты, чтобы сделать это, нужно обладать недюжинной силой, хотя бы потому, что эта софа была сделана ещё в прошлом веке и весила полтонны. Но мебель не столь привлекла её внимание, как Эмили, сидящая в кресле рядом с телевизором. Её глаза совсем сузились из-за того, что она сильно хмурила лоб и, видимо, плакала, лицо было слишком красным, а глаза лихорадочно блестели, выдавая девушку с головой.             – Эми, что случилось? — строго спросила Гермиона, вздёрнув нос и подумав, что тут, кажется, была самая настоящая семейная война. Стало неприятно от этой картины, ей казалось, что она сама виновата в том, что брат с сестрой не поладили, потому что прежде за ними даже разногласий по поводу ванной комнаты никогда не возникало, и Гермиона всегда поражалась такому абсолютному пониманию между двумя людьми. — Где Итан?       Девушка молчала, при этом уставившись на Гермиону слишком обжигающим взглядом, отчего та сразу же недовольно нахмурилась и медленно подошла к плачущей девушке, попытавшись сесть рядом и успокоить, но Эми вдруг резко встала и направилась в противоположную сторону комнаты, будто Грейнджер была прокажённой, будто она что-то сделала, что выходит за рамки дозволенного. Гермиона тут же перебрала в голове все моменты последних дней, но ничего «криминального» не вспомнилось, зато стало как-то страшно за то, что сейчас могло сойти с губ Эмили.             – Мы поссорились, — слишком чёрство выговорила она, отвернувшись от собеседницы, начав вновь стирать капли слёз. — Гермиона, прости, но ты должна съехать.       Что-то рухнуло однозначно в сердце, либо она просто окончательно перестала дышать, потеряв последнее устойчивое место в своей жизни. Она думала, что все сюрпризы закончились, и судьба наконец-таки сжалилась над ней, вновь стало легче на одну сотую доли, и это имело большую разницу, в сравнении, что было до этого. А теперь… Можно ли сказать, что ей лучше или что она снова пришла к тому, с чего начала полгода назад? Слова Эмили заставили осознать то, что самый ужасный кошмар здесь, прямо сейчас перед глазами Гермионы. Теперь хуже уже точно быть не может.             – Но почему? Что я сделала не так?             – Мне правда жаль, но так будет лучше, тебе нужно уйти. Можешь остаться на ночь, но завтра тебе придётся уйти.             – А Итан? — Эмили заметно напряглась при имени брата, сильнее вжалась в занавеску окна, устремив глаза в даль, пытаясь скрыть эмоции. — Он знает об этом?       Она молчала, словно думала, что сказать в ответ на это. Казалось, будто Эмили пыталась разложить всё по полочкам и вынести более правильные слова, достоверно объяснив всё Гермионе.       Стало слишком тихо. Неужели это вопрос требует столько времени для размышления? Может, молчание сейчас говорит само за себя, в знак согласия, может, она не хочет говорить что-то более обидное. Но за что они так с ней обходятся, Гермиона никак не могла понять, не могла даже принять вновь тот факт, что осталась одна, вновь её бросают.             – Стюарт, не молчи. Скажи всё, как есть.       Голос ломался, как и все её надежды вновь твёрдо встать на ноги. Всё вновь летело к чертям, снова рушилось в одно мгновение. Всё, за что Гермиона так боролась, растекалось и исчезало в тот самый момент, когда появлялась надежда на будущее без них.             – Да, Итан в курсе, — послышался твёрдый голос, который оглушил Гермиону, этого не могло быть. — Он попросил меня сообщить тебе.             – Но я ничего не сделала! — девушка вдруг начала активнее подтирать трясущимися пальцами капли слёз, стекавшие с щёк. У неё и в правду дрожали руки, она была абсолютной противоположностью тому человеку, которого Гермиона знала уже больше пяти лет. — Эмили, ответь!             – Я не хочу с тобой говорить об этом дальше, Гермиона, уйди!       Но куда?       Прошептали губы девушки, но Эмили этого не услышала, только неустойчиво повернулась к двери своей комнаты и быстрым шагом направилась восвояси.       Ноги подогнулись, всё тело заныло, будто отошло от наркоза, и Гермиона плюхнулась на коленки, бессильно начав колотить по деревянному полу кулачками. Не было ненависти, не было ничего, что она смогла бы описать в данную минуту. Всё смешалось густыми красками, перед глазами стояло лишь одно: бессилие.       Хроническое, устоявшееся и приевшееся.       Настолько грубо и внезапно она ещё никогда не падала. Как бы не было больно терять родителей, как бы Гермиона не учила себя не верить в чудеса и сказки, она вновь оплошала, поверив не тем людям, которые даже, чёрт возьми, не могли объяснить, отчего такие посылы, ведь они знают, что ей некуда идти, ведь они её друзья. Лучшие и единственные друзья, которые помогли ей в переломный момент и оставили в более худшем расположении. Они спасли её, когда Грейнджер в этом нуждалась больше всего, теперь её нужды в помощи было не счесть, но уже никто не поможет. Больше нет никого, кто бы протянул руку помощи.       Любое спасение временно, нет ничего постоянного, всё разваливается, как карточный домик, и даже самый мощный фундамент не выдержит постоянного напряжения.       И в один момент место, которое казалось домом, где тебя ждут и примут, потеряло сущее значение. Квартира стала холодной, хотя было тепло, и отчуждённой, будто Гермиона не провела здесь последнее время, будучи полностью морально истощённой. Ей так захотелось стать девочкой, у которой нет забот, у которой всё ещё есть родители, которые бы искали её, переживали и всегда ждали дома, но теперь никого нет. Есть только она и чужой дом, в котором ей нет места.       Гермиона даже не ощущала, что плакала, полностью потеряв чувство осязания. Она встала с коленок, пытаясь смириться, пытаясь вновь найти выход, как в прямом, так и в переносном смысле. Не взяв с собой ни вещи вылетела на площадку, и тут же в глаза бросился люк, всё ещё открытый, и из него всё также веяло холодом, будто на улице стоял мороз, хотя, было и вправду холодновато к вечеру.       Каким-то чудным образом Гермиона смогла подтянуть себя ко второй ступеньке и, чуть не сорвавшись, подставить ноги. Лестница начиналась достаточно высоко, дабы наверх не лазили такие, как Грейнджер, но её это мало сейчас волновало. При обычном раскладе вещей Гермиона обязательно бы добралась до тех, кто оставил открытым проход на крышу, но сейчас ей действительно хотелось найти место, где можно передохнуть и залечь на дно, мирно обдумывая свою жизнь и то, что делать дальше. Нет, она даже и не думала о том, чтобы сдаться. Ни за что на свете она даже мысли не подпустит подобной к себе, напоминая, что у некоторых людей были ситуации гораздо трагичнее, и она, совершеннолетняя девушка в самом расцвете, обязана найти выход даже там, где его не существует, и выбраться из этой лужи.       Конечно, своё горе кажется самым непосильным и самым ужасным наказанием, которое только можно придумать, и вряд ли кого-то даже будут волновать проблемы Грейнджер, поэтому сейчас она, при виде небольшого подъёма в виде маленькой будки, почти у конца дома, забралась на выступ и облокотилась на серую, старую, пахнущей железом трубу. Запах крови, холодный воздух такой же, как и в ту ночь, разгонял густые волосы в сторону и такая же дыра где-то на уровне груди — ничего не меняется.       Этот момент действительно был похож на тот вечер, когда Гермиона чувствовала вкус крови на своих губах, потому что из-за волнения слишком сильно кусала их, тот же сильный ветер и то же вечное безразличие в воздухе. Везде. Всё питает полнейшее безразличие к ней, будто не видит, что происходит внутри, как её рвёт на части от своей удачи, которую она, видимо, не заслужила при рождении, даже одной миллионной ей не досталось, вместо этого подмешав одиночество, такое же хроническое, как и бессилие, сковывающее цепями всё сильнее и сильнее.       Холод цеплял её щёки, мокрые от слёз, которые непрерывно текли из глаз, не спрашивая разрешения у хозяйки. Казалось, что кожа начала покрываться тонким слоем льда. Гермиона вновь начала сбрасывать кулачками слёзы, пытаясь заткнуть в себе вечную пустоту, но всё было таким бесполезным до тех пор, пока она не почувствовала чьё-то присутствие. И от этого присутствия веяло запахом сигарет с клубникой. Такой терпкий запах, отчего в ноздрях начало щипать, а глаза начали вдобавок слезиться.       Источник странного благовония Гермиона обнаружила тут же, выглянув из своего своеобразного убежища в виде старой трубы. Не одна она всё-таки нашла идею залезть на крышу успокаивающей. Грейнджер заметила лишь силуэт светловолосого парня и тут же скрылась обратно в тень трубы, боясь лишний раз вздохнуть, будто он имел право вышвырнуть её с крыши. Но любопытство и желание самой прогнать человека, загрязняющего воздух, одолели её, и Гермиона, зачем-то принюхиваясь более отчаянно к сладковатому приторному запаху, вновь выглянула из укрытия.       Её нижняя губа дрогнула, а сердце по непонятной причине сжалось. Вернуться в тень возможности не представилось и, затаив дыхание, девушка с опаской начала рассматривать грубые черты лица незнакомого курильщика. Он ходил по самому краю кровли, сжимая губы после каждого нервного выдоха, на него будто давили чем-то тяжёлым, он был действительно сильно сгорблен, но в то же время оставался статным, и с лица не сходило ни единой лишний эмоции.       Сдержанный.       Не то, что Гермиона, которая уже забыла, что плакала и стирала с покрасневшего лица соль. Он отвлёк её от этого, он странно притягивал, затягивал в себя одним видом. Неординарная внешность и непохожесть на остальных, слишком безразличный взгляд и…       Боже.       Он выкинул сигарету за борт здания и встал на самый край дома, подняв взгляд к небу, абсолютно чёрному. Но что он собирается делать?       Какого чёрта?       Всё задавала себе вопрос Гермиона, в носу начало всё сильнее чесаться. Дурацкая не вовремя проявившаяся аллергия на табак именно сейчас начала поглощать её. Она вновь протирает глаза, пытаясь скрыться от наваждения, но не получается, всё сильнее начинало щипать уже не только в носу, но и в горле.       А он… Парень даже не замечал её, полностью высунувшуюся из-за трубы и рассматривающую его, как маленький ребенок новую игрушку. Он слишком странным образом удерживал равновесие, носки уже наполовину смотрят в пустоту, а глаза всё также устремлены в бездонное небо.       Ей захотелось увидеть его лицо… Сейчас же, вновь, но нет.       Перед глазами всё неожиданно заплыло белой плёнкой, и Гермиона почувствовала, что больше не может себя удерживать, сейчас прорвётся то, о чём она будет жалеть всю оставшуюся жизнь. Именно это называется самым ужасным позором.       Апчхи.       И ещё два раза. Три шумных смертельных раза она чихнула, чуть не слетев с бетона, на котором сидела. Гермиона не видела того, как парень чуть не оступился от неожиданности в сторону бездны, потеряв равновесие. Но удержался, тут же отпрянув от пустоты, и, зло сверкнув глазами, поглотился разглядыванием девушки.       Она боялась даже открыть глаза, боялась ощутить на себе незнакомый взгляд, который, она могла поклясться, не выдержит, как обычно не выдерживала сильного человеческого напряжения. Уже заранее прокляла себя за свою глупость и томно подняла ресницы, тут же разглядев чёрные лакированные начищенные ботинки, как у аристократа.             – Что за мерзость? — лучше бы она не слышала его голоса, такой голос вкупе с пустым взглядом мог запросто ввести в депрессивное состояние на оставшуюся часть жизни, Гермиона даже и не пыталась что-то ответь, только сильнее распахнула глаза, моля Бога забрать её отсюда. — Что за мерзость с твоей стороны, я спрашиваю?       Ещё более отчуждённо, с каждой буквой железный холод голоса завораживал ещё больше, но тут же отталкивал на километровое расстояние. Надо было что-то сказать, надо показать, что она может постоять за себя, даже перед таким человеком, как он.             – Прости, что помешала тебе совершить самоубийство.       Гермиона искренне полагала, что поступила оригинально, растянув слова с некой изюминкой и смешком, но парень этого явно не оценил, тут же состроив такую гримасу с тонной не пойми откуда взявшейся ненависти, от которой у неё моментально вспыхнули щёки и задрожали руки.             – Ты идиотка. Найди в себе силы, чтобы скрыться, пока я не размазал тебя по этому бетону, как мошку.       Что?       Что ты сказал?       Немой вопрос в глазах. Что это за человек такой, который при первой удачной попытке начинает угрожать, как преступник?       Гермиона спрыгнула с плиты и стряхнула грязь с колен, тут же подняв взгляд и замерев на месте с открытым ртом. Он всё также пристально смотрел на неё, поедая взглядом и заставляя самой спрыгнуть со здания. Практически невозможно выдержать такое, это будет явно сниться в кошмарах.       Его терпкий холодный взгляд, ухмылка, и она, беззащитная и глупо выглядящая. Но на самом деле… Такая горячая и пылающая, терзающая себя изнутри хроническими проблемами и подпитывающая зарождающейся ненавистью.             – Я не дам тебе спрыгнуть, если ты этого добиваешься.       Стойко. Гордо. Всё более горячо и свободно, будто до её слуха не дошли угрожающие слова быть размазанной по бетону. Засунула весь страх в самое далёкое место, именно так сейчас поступила Гермиона, из-за чего заставила парня с выбеленными волосами сменить выражение лица с выжигающего на прожжённый. Он успокоился, расправил плечи. Она так думала.       Но в действительности он лишь вошёл во вкус.             – Возомнила себя главной? — размеренный холодный тон впитывался её глазами, ощущался каждой клеткой кожи, заставляя сердце трепетать от страха, который возвращался критически быстро. — Да с твоим ростом ты даже не успеешь добежать до края здания, я уже сделаю то, что хотел, двадцать раз.             – Но зачем?       Она имеет право ещё продолжать с ним разговаривать? Он не понимал, почему она ещё не убежала, почему стоит тут без тёплой одежды, терпит и ввязывается в его жизнь, в которой нет места таким опаляющим девушкам, как она.       Шаг. Он провоцирует её. Делает вид, что собирается сделать это прямо сейчас, не беря во внимания тот факт, что она не даст ему спрыгнуть.       Либо он действительно решил продолжить начатое.       Ещё три шага.             – Стой!       Глаза распахнуты до предела, губы дрожат, и сама вся напряглась от того, что он собирается сделать. Неужели, это из-за него? Она ведь не может…             – Отвали.       Ещё одно ловкое движение, остаётся один нервный вздох, и он распрощается с жизнью, он уйдёт. Но Гермиона не могла оставить этого, она не могла унять нещадную дрожь в груди, хандру в сердце и непонимание того, что с этим человеком не так, что его побуждает на эти действия.       Он готов. Гермиона видела это, ощущала всем телом, он не играет на публику, тем более она тут одна. Но если она не поможет, если не успеет, то будет виноватой. Она уже упустила столько времени, чтобы отговорить парня с недоброй ухмылкой отойти от обрыва, она должна была пытаться, но было поздно что-то говорить.       Парень сделал шаг, вес перешёл на ногу, у которой не было опоры, а Гермиона, чуть ранее сорвавшись с места, рванулась к парню и, вцепившись в его ледяную руку горящими пальцами, потянула на себя, как последнее, что осталось.       Горячее и холодное соприкоснулось.       Лёд начал топится под натиском горячих рук.       Тут же ощутила на себе запах клубники, такой отталкивающий и одновременно приятный. А после его взгляд и тут же захотелось вырыть ямку, чтобы спрятаться от него. Злого и готового разодрать её на куски.             – Какого чёрта ты делаешь, сука? — он выдернул свою руку из её руки, будто обжёгся, будто не заметил, что долгое время держал её так, что чуть не раздавил, сжимая, как в последний раз. — Не прикасайся ко мне!             – Что не так?       Она не так. Её волосы не так. Губы не так. Она вся не так сделана, как нужно. Ужасно раздражала и заставляла сжимать кулаки сильнее.             – Ты можешь просто свалить к себе домой и не появляться больше в поле моего зрения?             – Мне некуда идти.       Звучит как-то навязчиво, но ей действительно некуда идти, возможно, как и ему. Глупые мысли начали вертеться в голове Грейнджер, в то время как у парня загорелись глаза, но не от любопытства, а от злости.             – Блять! Почему так всегда, а? Даже умереть нормально не получается, из всех сотен домов я выбрал именно тот, где живёт самая противная и навязчивая простушка города! Идиотизм. Ненавижу это. Всё.       Гермиона молчала, рассматривая разгневанного парня и отмечая про себя, что его глаза такие простые: серые, без вкраплений, чистые и сияющие. Если бы под этим взглядом скрывалась такая же чистая душа, ему бы не было цены, но а так…       Он всего лишь высокомерный кретин.             – Я хочу помочь тебе, — пожалела тут же из-за того, что сказала. Поклялась, что сама сбросится с крыши, если он вновь прогонит, но не из-за него, а из-за стыда и собственной глупости.             – Ты не можешь мне помочь.       Да, она понимала, что не может ничем помочь ему, готова была кричать об этом из-за разрывающихся сосудов, но если только… Нет. Она не могла, но сдаваться тоже не собиралась, поэтому, держа свои чувства в узде, играла роль той, кто сможет.       Но какого это? Гермиона не понимала, что творит, нервы уже натянуты до предела, и ей самой нужна скорая душевная помощь, иначе дно, а она собралась ещё помогать наглому энтузиасту с начищенной обувью.       Чудно, Гермиона. Молодец.       И тут же.             – Я смогу.             – Нет!             – Да.       Так твёрдо, без надлома, что на секунду на лице парня отразилось удивление, которое тут же скрылось, будто и не было ничего.             – Отвали, идиотка.             – Я Гермиона Джин Грейнджер, а не идиотка, понял? — она хотела добавить «кретин». Но не смогла, дабы не усугублять ситуацию.             – Мне по барабану, я не слушаю глупых всезнаек.       Он обошёл её, больше не соприкасаясь с ней взглядом. Одно хорошо: он больше не лезет к краю кровли, но уходит, а что дальше? Дальнейшее уже не зависит от неё, он может делать, что угодно. Она его не увидит и будет справляться со своими проблемами, вновь выкарабкиваться из того, что произошло часом ранее. И если этому человеку всё-таки доведётся совершить самоубийство, она узнает об этом, потому что в столь маленьком городе редко бывают горячие новости наподобие этой.       Но почему она не могла просто так отпустить уходящую спину, она не могла не сказать что-то напоследок, потому что на краю сознания Гермиона понимала, что этому человеку нужна помощь, ему надо протянуть руку и вытащить, он сам этого лишь никогда не сможет признать.       Глупые доводы всезнайки.       Он мог оказаться, кем угодно. Убийцей, маньяком, насильником. Тем более, что не блещет хорошими манерами и добротой душевной. Куда забилась вся рациональность Гермионы в этот момент, она не поняла, а догадалась о том, что сморозила глупость слишком поздно.             – Приходи завтра к правой части моста к полудню, — он остановился, услышав её дрожащий голос, у самого люка и моментально замер. — Я буду ждать тебя.       Похоже на время для свидания. Господи, она действительно это произнесла. Она сказала то, о чём будет жалеть вечно и тем самым доведёт себя до могилы.       Глупая всезнайка. Этот светловолосый действительно прав.             – Я Драко Малфой и не принимаю подачек, убивая тех, кто их преподносит.       Не повернулся, ушёл, ловко спрыгнув вниз, будто не было тех метров, что разделяли его с подъездной площадкой.       Тогда почему ты уходишь и оставляешь меня в живых? Это благодарность за спасение? И почему я так хочу пойти следом за тобой?