Последний тест

Пальцы на ногах поджимаются, и Стайлз, кажется, больше не помнит как дышать. Бестолково распахивает рот и пытается захватить губами немного воздуха. Плохо выходит. Кровь, кажется, кипит, а в легких кто-то скребется. Не самое приятное ощущение. Но он готов потерпеть. Нет, неверно: он с радостью станет терпеть. Все то, что предложит ему этот хмурый, больной на голову и явно заебанный на доминировании волк. Стайлз бы посмеялся над этим вроде как каламбуром, ибо до недавнего времени хозяином этой зверюги все-таки числился он, но… — О господи, пресвятой прогресс! — вырывается совершенно случайно у Стилински-младшего, и он тут же в ужасе зажимает себе рот двумя ладонями. Ту, что оказывается ближе к зубам, даже прикусывает, пачкая слюной. Навряд ли в состоянии заметить это сейчас. Навряд ли заметить, что его новенькие, еще даже ни разу не поцарапанные очки скатились с подушки, на которую были отброшены, и теперь вот-вот могут оказаться сломанными. Самим Стайлзом — под его же бок закатились. — Разве я разрешал тебе разговаривать? — хрипловато, словно слишком долго молчал, с некоторой ленцой даже произносит голос откуда-то снизу, и Стайлз становится одной сплошной дрожащей мурашкой. Мотает головой. — Н-е-э-т… — Тогда заткнись, — дружелюбно, с насмешкой в голосе отзывается Хейл и возвращается к прерванному занятию. Он мучает Стайлза уже несколько дней… недель… часов… — Десять минут… — Да что же!.. Он опять не заметил, как начал трепаться вслух. — Еще один вяк — и все закончится. Хочешь? Кусает себя за указательный палец и бьется затылком о подушку. Это вроде как его способ сказать «нет». Он сейчас частично невменяем. Вернее, стоит сказать, наверное, что он всегда чуточку того, стукнут, но то, что творится сейчас, переходит все границы. Стайлзу хорошо настолько, что он то и дело незаметно щиплет себя за влажное, скользкое от пота бедро или прикусывает щеку. Легонько совсем. Сейчас, когда все закончилось, ему становится дурно от одной только мысли, что, если хорошенько стиснуть зубы, можно прокусить язык. По-настоящему, насквозь. Стайлз старается думать о куда более приятных вещах. Например, о языке Дерека, который делает с ним сейчас совершенно непотребные вещи. Не сказать, что они не делали этого раньше, но… Стайлз уже давненько не был стопроцентным Стайлзом, окей? Ему нравится краснеть, смущаться и то и дело порываться сдвинуть подрагивающие бедра. И Хейл каждый раз его останавливает. Не разрешает. Пальцами проходится по его ногам, сжимает колени и нарочно, глядя прямо в глаза, разводит в стороны. Раскладывает его на кровати, как чертов макет лягушки. И если бы это был просто минет… Дерек даже не касается его члена, лишь изредка поднимается языком к его основанию, дразнит и спускается назад. Мучает его, губами лаская давно поджавшиеся, голые, как у младенца, яички, и уделяет внимание исключительно его растянутой дырке, скользкой от слюны настолько, что когда Дерек думает подразнить еще и пальцами, то легко проталкивает внутрь сложенные четыре. Подразнить… Ха. Стайлз чувствует себя глубоко трахнутым. Глубоко, но все еще недостаточно. Ему всегда будет недостаточно. Вне зависимости от того, сколько продлится их теперешнее «всегда». Хейл больше не его собственность, бумажкой с оттисками всех нужных лап подтвержденная. Нет. Стайлз выдыхает и пытается сфокусировать зрение на невыразительном, без каких-либо примечательных деталей потолке. Не собственность, но его. Вот так. Так будет правильно. Его — во всех оставшихся смыслах. Ладонью слепо тянется к волку, находит макушку пальцами и стискивает жесткие прядки. Не попытка подтолкнуть. Просто еще одна точка соприкосновения. Просто еще ближе. Жарко. Весь мокрый. Везде. И им обоим это нравится. Хейл отстраняется, проводит пальцами по худой лодыжке, касается ступни и тащит ее себе на плечо. Стайлз с готовностью подчиняется, понимая, что оборотень наконец решил, что достаточно поиздевался, и собирается взять его. Совсем не так, как в первый раз. Не так, как во все последующие, что у них были. Больше никаких тестов. Стайлз приподнимается на локтях, протягивает ладони, чтобы сцепить их в замок за чужой горячей шеей, и стонет не столько потому, что Дерек, подавшись вперед, чуть не сложил его колено в обратную сторону, а потому, что теперь он наконец-то весь рядом. Близко. Вплотную. Животом к животу, грудью к груди. Стайлзу кажется, что его тело слишком холодное по сравнению с этой живой печкой. Стайлзу кажется, что он расплавится до того, как волк соблаговолит поцеловать его. Кажется, не доживет, а если и да, то не выживет. Дожидается. Выживает. Тает. Скулы Хейла чуть более колючие, чем обычно, только вчера вечером брился, и вместо густой щетины короткие волоски царапают щеки Стилински. И нос, и губы тоже. Безумно здорово. Целуются медленно, прерывисто, почти без языка. Дерек словно выжидает чего-то. Не набрасывается, контролирует себя до обидного хорошо. Никаких тебе волчьих замашек или алого блеска в глазах. Стоит у него крепко — Стайлз животом прекрасно чувствует, но кажется, что это не то. Не все, что ему полагается получить. — Все в порядке. Не стоит так… — слово, такое сейчас нужное, теряется где-то в сознании Стайлза, и у него уходит полвечности минимум, чтобы его нащупать, — сдерживаться. — Да что ты? — глухо усмехается прямо около уха Стилински волк, и того пробивает новым строем спешно тающих мурашек. Ему нравится этот тон. Только не покидает ощущение, что за простой короткой фразой сокрыто двойное дно. — Знаешь, я просто пиздец как уверен, что что-то… — Стайлз не договаривает. Дерек его натуральным образом затыкает, пропихивая свой язык в приоткрытый рот, и тот давится окончанием фразы. От подозрительности до тотальной сахарной амнезии за пару секунд. Он думает напомнить позже, но позже Хейл наконец берет его, натягивая на себя так бережно правильно, что «думать» больше не является основной задачей Стилински. Не до ближайшего оргазма, по крайней мере. До пары ближних, до пары-тройки… — Господи, да помолчи ты уже, — горячечно выдыхает Дерек в бледную шею Стайлза, и тот больше не бормочет себе под нос. Жмурится, растворяясь в размеренных, медленных толчках, и погружается в спокойное, как ласковое искусственное море, «хорошо». Никаких тебе накатывающих один за другим тяжелых валов. Никаких жалящих нервные окончания рывков. Стайлз едва узнает порывистого Хейла. Но так тоже бесспорно круто, и Стилински принимает все это за попытку оборотня извиниться. За все то, что сотворил с ним в том лесу. За все то, что ему пришлось сделать с ним по указке Ногицунэ. Имя прокатывается по подсознанию словно неловко брошенный шар для боулинга и скатывается в желоб. Стайлз впервые просто подумал об этом существе. Стайлз так боялся услышать отклик. Но ничего не произошло. Смаргивает наваждение и смотрит волку прямо в глаза. Тонет в чужих, впотьмах комнаты кажущихся черными зрачках. Прижимается своим лбом к его, ощущает, как горячая, просто обжигающая, мать его, плоть жмется к его промежности, и хмыкает. — Давай, волк, — Стилински левой рукой ныряет вниз, проворно втискиваясь меж их телами, и сжимает член Дерека, — я не расплачусь, если будет чуть-чуть больно. Продолжает наглаживать его, ласкать крупную головку и, наигравшись достаточно, до выступившей липкой смазки, тянется ниже, чтобы добраться до основания члена. Там, где уже набух готовый, крепкий, словно костяной, узел. У Стайлза натурально ноги сводит, стоит ему только представить, как эта штука заткнет его. Закупорит и не позволит дернуться. Он будет насажен на Хейла, как на кол. Он будет умолять его… не останавливаться. Будет царапать спину, как экспрессивная, не умеющая держать себя в руках сучка, и постанывать. Он уже, черт возьми. Пробегается кончиками пальцев по каменному, фактурно выпуклому органу и подталкивает к себе. Пытается направить внутрь. Дерек оживает, перехватывает запястье Стайлза и неожиданно вдруг сплетает свои пальцы с его, укладывая их около головы Стилински. — Давай… волк… — на грани слышимости еще раз пробует. И в этот раз наконец-то получает то, что хочет. Получает медленно и настолько осторожно, что разочарованно воет и, не придумав ничего лучше, подается вперед, с силой впивается в смуглое плечо зубами. Щелчок воображаемого переключателя — и со Стайлзом уже стопроцентный, изменившийся лицом оборотень. Мгновение спустя Стайлз, всхлипывая, закатывает глаза, надеясь, что не помутится рассудком от того, что творит с ним Хейл. Дерек долбит его, как какую-то бездушную дырку, приспособление для секса. Всем весом впечатывает в матрац, давит на узкую грудину и почти лишает воздуха. Стайлз бы потек, если бы физиологически мог. Но он и без того был достаточно мокрым, и поэтому шлепки выходят что надо. Грубо, размашисто и почти выдергивая до конца. Стайлз воет и слепо тянется губами к оскаленной зубастой пасти, бездумно целует ее, не боясь пораниться. В такие моменты, наверное, принято плакать от переизбытка чувств и признаваться в любви. Стайлз не знает, но он обязательно погуглит. Научится. Не потому, что им двоим это нужно, не потому, что так принято. Потому, что так хочется. Выдавить из себя идиотское смазанное «люблю» и, заливаясь румянцем, наблюдать за тем, как хмурится и без того вечно хмурый Дерек. Хмурится, а после отводит взгляд и, махнув рукой в стиле «опять твои глупости», уходит, а ночью, этой же или следующей, буркнет что-то похожее Стайлзу на ухо. Или через сотню ночей. Стайлз дышит уже тем, что они у них есть. Будут. Все может быть. Выгибается. Оборотень позволяет ему опустить ногу, сжать двумя его торс, прижать к себе и, подавшись вниз, насадиться самому. Плотно и наконец-то больно. Стайлз почти мазохист в этот момент. Ему хочется подольше и с оттяжкой. Хочется грязных словечек и лицом в простыню, но Хейл тормозит его каждый раз. Ну и пускай. Так тоже круто, а к «не так» они вернутся позже. Уверен. Вздрагивает. Выпрямляется, насколько может, колесом гнет спину и, так ни разу и не коснувшись своего члена, позволяя тому тереться об идеальный пресс волка, кончает. Дерек пытается выскользнуть из Стилински, легонько отпихнуть его, но тот, распахнув глаза, цепляется за него всеми конечностями и не пускает. — Не надо! — сдавлено шепчет, чувствуя, как набухает то самое, из-за чего Дерек пытается отстраниться. — Я хочу… и эту часть… тоже, — урывками выходит. «Приятно» продолжается, нарастает «больно», и смешиваются. Ему было чертовски круто с этой огромной штукой в первый раз. В тот первый, когда ИХ было двое. Когда боль еще была одним из самых желанных блюд. Кажется, безнадежно давно. Две недели назад. Хейл мелко подрагивает, спуская в зад Стайлза, и второй не может придумать ничего лучше, чем погладить Дерека по спине, а после целовать, пока губы не заболят и сцепка не ослабнет. Пока Дерек все еще в нем. Ни слова. Ему наконец становится спокойно. Даже когда оборотень приходит в себя и, вытащив из Стайлза, перекатывается на бок, милостиво избавляя многострадальные ребра того от своего веса. Устраивается за его спиной, забрасывает тяжеленную руку на бок и медленно поглаживает, прекращая движение только тогда, когда его пальцы накрывают мистическим образом зажившие следы от чужих когтей. Стайлз, поерзав, тоже перекатывается на бок и вплавляется лопатками в горячую грудь. Он бы, наверное, ложкой жрал это тепло, если бы мог. Им хорошо вот так, молча, друг с другом. Стайлз только шарит ладонью по простыни, пытаясь отыскать очки, и Дерек, найдя их первым, впихивает оправу в его пальцы. Все стекла заляпанные. Стилински вздыхает и пытается оттереть отпечатки краем сбившегося одеяла. Почти ничего не выходит, но он все равно водружает их на нос и порывается было подняться. Его останавливают все та же пятерня, нажавшая на выступающую тазовую кость, и ленивое волчье «куда?» Стайлз открывает было рот, чтобы ответить, и, вспомнив вдруг, с чувством впечатывает ладонью по своему лбу. — Вот черт. Я снова забыл. Ну, знаешь, порывался бежать глотать волшебные пилюли, чтобы под воздействием сильных эмоций мне не захотелось потрогать твое сердце. Или хребет, или пятку отрубить на амулет, или… Хейл никак не реагирует на ставшую такой привычной болтовню и, приподнявшись, выдирает из-под них обоих одеяло, закутывает в него слабо сопротивляющегося Стайлза. По самые уши, стреножив по рукам и ногам. Еще и снова обнимает для верности. Вроде как успокаивает. Молчит. И тогда наконец Стайлз решается спросить. Спросить то, вокруг чего они ходят включительно с того момента, как Стилински очнулся, закутанный в черную кожанку и покрытый кровью с ног до головы. С глобальной, весь его мозг накрывшей амнезией, начиная с того момента, как он потерял сознание, завалившись в кабине лифта. Истекая кровью, в смысле, он имел в виду. — Куда он делся? Ну, ты знаешь, этот. — Стайлз не произносит имени, кое-как выпутывает левую руку и касается указательным пальцем своего виска. Хейл ощутимо напрягается. Мышцы под кожей ходуном ходят, но голос спокоен. Абсолютно ровный, без присущих оборотню рычащих ноток или едва уловимого раздражения. — Я не знаю. — Просто пришел, нашел меня, мужественно завернул в свою куртку и унес? — Да. Стайлз выкручивается, барахтается, но все-таки умудряется развернуться. Теперь лицом к лицу. Дерек серьезен, темные брови сведены, Стайлз же — какая-то бешеная гусеница с одной жестикулирующей рукой, которой вот-вот заедет Хейлу по носу. Тянется к его лицу, трется щекой о шершавую скулу и, прикрыв глаза, довольно изрекает: — Ты слишком нагло пиздишь мне, волк. Хейл закатывает глаза и привстает, подставляя под голову руку. — Хочешь полную версию событий? — Ага. Дерек долго смотрит в его глаза, а после, чуть сомкнув ресницы, на приоткрытые губы. Подается вперед, почти прихватывает их своими и резко клацает в мгновение ока появившимися клыками, едва не задев кончик вздернутого, слишком любопытного носа. — Я всех убил. Конец. Стайлз энергично кивает, от чего очки соскальзывают и едва не спадают полностью. Он пытается удержать их с помощью высунутого кончика языка. С неудовлетворением понимает, что не дотягивается. Вот дерьмо. Смотрит поверх стекол на Хейла и, понимая, что тот считает его малость стукнутым, все же пытается придать лицу серьезное выражение, когда снова спрашивает: — А моему отцу ты это же соврал? — Слово в слово. — И ты хочешь сказать, что именно поэтому местный шериф поверил в твою слезливую историю и помог сделать тебе документы? Серьезно, Хейл? Я хочу знать, о чем вы разговаривали. Дерек остается непреклонен. И бесит! Как же бесит этим! Знает же, что Стайлз с ума натурально спрыгивает, когда не может докопаться до чего-то. Любопытство просто столовой ложкой жрет. Особенно после того, как Дерек, ни слова не говоря, сдал его прямо отцу и попросту выпал из жизни сына шерифа. — Так позвони ему и спроси. — Ха-ха… — вяло отзывается младший Стилински. Можно подумать, он не доставал отца, пока валялся на больничной койке, проходя многочисленные исследования. Можно подумать, после не звонил. Трижды только за сегодняшнее утро. И это он еще не наглеет, чувствует себя виноватым за свой побег и то, что подставил Айзека, пусть тот и был согласен вроде как. Виноватым за то, что объявившийся, после того как все это дерьмо поутихло, Скотт получил таких пиздюлей от матери, что вынужден быть хорошим песиком и даже не смотреть в сторону Стилински лишний раз. Теперь, находясь в своем уме, Стайлз за многие вещи чувствует себя виноватым. И ничего не может поделать с этим. Возможно, со временем. Вспоминает, как Хейл вернулся. Так же внезапно, как и пропал. Просто возник на пороге и, не дав Стайлзу сделать и полшага, трахнул фактически сразу, не отходя от кассы. Вопросы, вопросы… Сплошные вопросы, с которыми явно следует разобраться. Восполнить все пробелы. Стилински зевает вдруг, и Дерек откатывается назад, едва не сваливается с узкого матраца, но, кажется, даже не замечает этого. Поднимается на ноги и, даже не подумав одеться, направляется к двери. Слишком поспешно, как по Стайлзу. — Ты куда это? — подозрительно уточняет Стилински, наконец выпутавшись из своего кокона. Он весь мокрый, в определенных местах липкий, но ему не хочется вставать сейчас. Скорее, наоборот. Сонливость с головой накрывает. — В душ. — А я? — А ты поспишь. — Тоже мне раскомандовался, — бурчит себе под нос Стайлз прямиком под шорох уже закрывающейся межкомнатной двери. На самом деле он не против. Пускай себе командует, Стайлзу порой нравится. А еще Стайлз, стащив очки и припрятав их под подушкой, точно будет спать. *** Дерек действительно идет в душ. Неторопливо моется и так же, нагишом, оставляя за собой мокрые следы и на ходу вытираясь, возвращается назад. Наблюдает за спиной притихшего Стилински и поднимает свои джинсы с пола. Натягивает прямо так, без белья. Затягивает ремень и выходит. Теперь на кухню. Здесь вроде как должно жутко вонять после несколько недель пролежавших на половом покрытии тел, но современные службы очистки, пожалуй, хорошо свое дело знают. Даже чувствительный волчий нюх запаха разложения не угадывает. Только химии. Открывает холодильник Стайлза, шарит по полкам. Слышит, как за спиной открывается дверь и, шурша простынями по полу, Стилински топает в ванну. Дерек не оборачивается. Включает кофеварку, делает пару бутербродов. Автоматически. Не задумываясь. Орудует самым большим, что, пожалуй, нашелся на этой кухне, керамическим ножом. Странно, что подобное вообще водится у недотепы Стайлза. Дереку как-то раньше и в голову не приходило, что мальчишка, задумавшись, может отхватить себе сразу несколько пальцев. Шумит вода в душе. Быстро ест, даже не чувствуя вкуса. Кофе же вовсе ошпаривает пищевод. Не морщится. Убирает тарелку в посудомойку. Слышит щелчок. Не оборачиваясь, ладонями опираясь на столешницу, ждет. Стайлз подбирается к Дереку почти неслышно. Обнимает за плечи и, прижавшись к голой лопатке, на мгновение разворачивает Хейла лицом к себе. Обхватывает лицо и целует. Медленно, с чувством, прикрыв глаза. Дерек не отвечает, Дерек это терпит. Тогда Стилински отстраняется и большими пальцами цепляется за шлевки на темных джинсах волка. Он и вовсе голый. Мокрый. Смотрит искоса, кривя уголок растянувшегося в ухмылке рта. Опускает ресницы, прежде чем заговорит. — Мы догадаемся, ты же знаешь. Мы умные. — Не сейчас, — упрямо цедит в ответ Хейл и пытается не дернуться, когда ладони касаются его живота. Ласково, неторопливо поглаживают. — А когда? — Темные брови приподнимаются, в карих глазах — желтоватые проблески. Мотыльки. — Когда сам поймет, что мы уже мерт… — Заткнись, — в два рубящих слога. — Делай то, зачем вылез, и проваливай назад. Стайлз улыбается ему, совсем как каких-то полчаса назад. С наивной беспросветной нежностью. Ладонью прижимается к его скуле. Хейл закрывает глаза. Скрежет керамики о столешницу. Запоздало вспоминает, что не убрал нож. Дерек не издает ни звука, когда острие впивается в его бок и медленно, по миллиметру, дырявит плоть. Глубже и глубже. По сантиметру. Все медленнее. Не. Убрал. Чертов. Нож. Но так даже лучше. Лучше, чем человеческими ногтями и скрюченными, тупые раны наносящими пальцами. Тонет в алом мареве, а Стайлз, сжимающий рукоятку, обнимает. Осторожно. Бережно. Ведет по плечам и устраивает ладонь на шее. Придерживает и жадно жрет его боль, впитывает ее в себя, едва не давится. Теплеет. Жмется губами к подбородку и чуть насмешливо шепчет, как будто бы в квартире есть кто-то еще, кто может расслышать: — Как считаешь, мы прошли этот тест, волк?