1.
12 февраля 2016 г., 17:24
* * *
"Внимание!
Говорит Москва!
Говорит Москва!
Заявление советского правительства.
Граждане и гражданки Советского Союза, сегодня 22 июня в 4 часа утра без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбардировке города: Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и другие..."
Слова о начале войны прозвучали по всему Советскому Союзу, как гром среди ясного неба. Когда Александра Калинина вернулась домой, первым, что насторожило её, была абсолютная гробовая тишина.
— Мам, пап, — позвала девушка, закрывая за собой входную дверь — я вернулась.
Разувшись, она тихонько прошла в зал, и замерла в дверях. Мать сидела за круглым столом, на котором стояла лампа, прикрыв опухшее от слёз лицо рукой и изредка вздрагивала, молча роняя слёзы. Отец стоял у окна, глядя вдаль хмурым взглядом.
— Катя, я тебя прошу, успокойся, — отвернувшись от окна, отец посмотрел на мать. Но женщина только покачала головой, снова вздрагивая от рвущихся изнутри рыданий.
— Молодых что ли нет, что ты помирать собрался? — тихо произнесла Екатерина Алексеевна, отнимая руку от лица и поворачиваясь к мужу.
— Катенька, ты когда-нибудь поймёшь, — спокойно произнёс мужчина.
— Что поймёт? — взгляд серо-голубых глаз девушки остановился на лице отца.
— Сашенька, — прошептала мать, обернувшись к дочери. Отец вздохнул.
— Саша, ты уже взрослая девушка, поэтому и говорить я с тобой буду, как со взрослой. Я ухожу добровольцем на фронт. Для любого мужчины будет позорно сидеть дома, когда его родине грозит опасность, — ровным голосом произнёс отец. — И ты, Катерина, — он снова обратился к жене — должна меня понять.
Девушка поджала губы и опустила голову, глядя в пол. Её тонкие пальцы с силой сжали немного потертый книжный переплёт.
— Хорошо, пап, — тихо произнесла она. — Я понимаю.
— Саша, — отец медленно приблизился к дочери, заглядывая ей в лицо. Осторожно забрав у неё книгу, он отложил томик на стол — Это не значит, что я не вернусь. Не хороните меня раньше времени.
Вздрогнув, девушка подалась вперёд, крепко обняв отца.
— Просто мне страшно, пап, — тихо прошептала она. — И маме тоже страшно, и за нас, и за тебя.
— Шуня, — мужчина крепко обнял дочь.
— Я не стану брать с тебя обещание вернуться, — тихо прошептала девушка. — Но... Прости. Ты ведь всегда учил меня ничего не бояться.
— Андрей, — тихо прошептала женщина, поднимаясь с колченогого стула и подойдя к мужу с дочерью, так же крепко обняла обоих.
***
Уже через два дня Андрей Калинин отбывал на фронт в составе пехотных войск. На вокзале мать горячо прощалась с любимым мужем, а Александра молча стояла чуть поодаль, и неотрывно глядела на отца, пытаясь запомнить каждую чёрточку лица близкого человека, и сердце болезненно сжималось в каком-то нехорошем гнетущем предчувствии. Обнимая жену, мужчина обещал писать, говорил что-то успокаивающее и целовал щёки, лоб и губы женщины. Когда же он отстранил от себя жену и повернулся к дочери, Саша тепло улыбнулась и шагнула к отцу, обняв его на прощанье. Солдатская форма пахла летней пылью, гуталином от начищенных сапог и ещё чем-то очень знакомым и очень родным. — Ничего не бойся, Шуня, — тепло улыбнувшись, отец провёл большой тёплой ладонью по русым, как и у него, волосам дочери и поцеловал её в лоб. — Я буду ждать, — улыбнулась в ответ Александра. Раздался шумный и протяжный гудок паровоза, и отец, закинув на плечо солдатскую котомку, быстро заскочил в уже успевший тронуться поезд. Женщины, провожавшие на фронт мужей, сыновей и братьев, шли по перрону вслед за медленно набирающим ход поездом, махали руками и платками им в след. Кто-то плакал, кто-то обещал ждать, кто-то просил писать и как можно скорее вернуться, кто-то говорил о любви. Проводив отца на фронт, Александра Калинина перестала был Шуней, как всегда ласково называл её отец, и стала просто Сашей, как теперь называла её хмурая и вечно уставшая с началом войны мать. В ту ночь ей перестали сниться сны, в ту ночь ответственность за маму легла на её плечи. Четвёртого сентября сорок первого года начались регулярные артиллерийские обстрелы Ленинграда. А в октябре того же года пришла похоронка на отца. Екатерина Алексеевна после известий о гибели мужа тяжело заболела и слегла. А через несколько дней, вышедшая за получением продуктов Саша, вернувшись, не обнаружила ни дома, ни матери, которая так и осталась погребённой под обломками рухнувшего из-за попавшего в него снаряда здания. Дальше была зима. Холодная, пробирающая до самых костей своими холодами зима, и голод, который медленно, но верно подбирался к жителям города, день за днём не оставляя ни малейшей надежды на то, что что-то в ближайшее время может измениться. Во время очередной волны эвакуации жителей блокадного Ленинграда, Александра Калинина успела выехать из города, и едва оказалась за его пределами, отказавшись от дальнейшей эвакуации в Азию, пошла добровольцем на фронт. На дворе стояла холодная зима сорок первого года. Никто ещё не знал, куда занесёт Сашу Калинину эта война.***
В Германии все, как один вскидывали вверх правые руки и в голос выкрикивали "Heil Hitler!". Все, как один, подчинялись его интересам и как должное принимали предложенные им идеалы. Все в своём большинстве спокойно проглатывали идеи нацизма и фашизма, а ему было тошно. Отец, который слишком явно выражал своё недовольство политикой Гитлера, был арестован и расстрелян в тридцать восьмом году, а его сына почему-то не тронули. И он, постыдно боясь разделить участь отца, шёл вперёд по карьерной лестнице военного, получая новые звания, принимая из рук командования кресты и живя, не зная для чего. В тридцать девятом ему поручили командование наступлением на одном из германо-польских фронтов. Будучи на тот момент ещё майором, он снова и снова бросался в бой, не думая о том, что может погибнуть. Видя то, что творилось на родине и то, что творила в мире его страна, хотелось сдохнуть, но только не от рук тех, кто стоял так близко к власти. Когда количество полученных им пулевых ранений перевалило за десять, он перестал их считать. Когда шальная пуля прошла в паре сантиметров от сердца, и он выжил, то перестал бояться вовсе. После принятия капитуляции Польши в начале октября тысяча девятьсот тридцать девятого года, он решил, что особой разницы, где и как умирать, в общем-то, и нет. И, стоя среди других награждаемых офицеров, он думал, что, пожалуй, мог бы отправиться вслед за отцом. Следом были нападение на Данию, Норвегию, Нидерланды, Бельгию. Четырнадцатого июня сорокового года без боя был сдан Париж, в том же году он надел погоны полковника. Когда же началась война с СССР, Эрвин Смит получил приказ от командования о том, что его решено отправить на Восточный фронт. Зимой сорок первого его войска застряли под Смоленском в деревне Никольское, где им пришлось столкнуться с довольно сильным сопротивлением расположенных недалеко отсюда советских войск. Тяжелее всего на этом фронте ему давалось управление офицерами и солдатами, бесчинства и зверства которых, как ему начинало казаться, он просто бессилен прекратить. Хотя, быть может, он просто не сильно старался. Снова и снова, не успевая доглядеть, штандартенфюрер Смит сталкивался с изуродованными телами детей, женщин, мужчин. Кого-то вешали, кого-то сжигали заживо, кого-то расстреливали, а он не мог ничего сделать. Он был офицером немецкой армии, гитлеровцем, на его шее висел немецкий крест. И эта война была другой, куда более жестокой, чем на остальных фронтах, хотя бы потому, что ни в одной другой армии он не встречал такого количества женщин в войсках, не встречал такого сопротивления, и таких суровых зим ещё тоже не встречал.
