Путь к сердцу мужчины

              Задумывались ли вы, дорогие мои читатели, как сложно порой двоим понять друг друга в этом огромном мире? Как непросто слышать и слушать, как тяжело бывает строить посреди урагана жизни хрупкие мостики взаимопонимания между двумя людьми? И насколько это сложнее, когда дело касается желаний сердца, особенно сердца неопытного, неискушённого страстями? То сердце, о котором я расскажу вам сегодня, билось в нежной девичьей груди скромной воспитанницы монастыря. Монастыря Добродетельной Мары, чтобы вы оценили масштабы катастрофы. Женского монастыря Добродетельной Мары. Впрочем, давайте-ка обо всём по порядку. Вообще-то Мирабель никогда не жалела, что её жизнь сложилась так, как сложилась. Рано осиротевшая бретонская девочка нашла приют в монастыре и полюбила его уютные деревянные стены как родной дом. Монахини воспитанниц (Мирабель была у них не одна) любили и баловали. Все сплошь старые девы, они искренне радовались детскому смеху и веселью и для своих «птичек» желали самого лучшего. Ну, так, как они сами понимали это «лучшее». И потому Мирабель в почтенном двадцатилетнем возрасте была девушкой утончённой, образованной, воспитанной — и совершенно неподготовленной к реальной жизни. Но, к несчастью своему, притом наделённой живым и любознательным умом. Когда из рифтенского храма Мары в монастырь пришла просьба порекомендовать — а лучше сразу прислать — какую-нибудь юную и добродетельную (куда уж без этого) будущую жрицу, Мирабель вызвалась с радостью. Из уроков географии она знала, что климат на юго-западе Скайрима мягче, чем в предгорьях Джеролл, где ютился их уединенный монастырь, а уж жизнь в столице — пусть и столице всего лишь холда — явно была не в пример интереснее. Собрав самое необходимое, вволю нарыдавшись в обьятьях монахинь и подруг, в сотый раз повторив все наставления о том, как следует себя вести благовоспитанной девушке в огромном и страшном мире, юная бретонка с попутным транспортом двинулась в путь, предвкушая радости свободной жизни. (К чести Мирабель отметим, что к числу таковых она относила в первую очередь чтение чего-нибудь менее скучного, чем добродетельные книги из монастырской библиотеки, общение с новыми людьми и, может быть, некоторые гастрономические удовольствия). Мирабель, трясясь в дряхлой повозке, не иначе как милостью Восьмерых не развалившейся на ухабистой горной дороге, предавалась размышлениям. Главную опасность — как и главный соблазн — внешнего мира представляли, естественно, мужчины. Девушки-воспитанницы, конечно, видели этих загадочных существ: в монастырь иногда заходили паломники или калеки, жаждущие исцеления, да и продукты регулярно подвозил торговец из Брумы. Ни опасными, ни соблазнительными они не выглядели, но каждый раз, когда почтенный Клавдий являлся со своими мешками с репой и картошкой, Мирабель с подружками всё равно разглядывали его с неослабевающим любопытством. Торговец был стареньким, смешливым и лысым как коленка, но эти обстоятельства не уберегли его от бойкого девичьего воображения. Предполагалось, что сведения о мужчинах (естественно, строго дозированные) воспитанницы будут получать от сестры Валенсии, сухой, желчной и язвительной монахини, которая вела у девушек предмет, официально называющийся «отношения с противоположным полом», а неофициально — мужиковедение. Валенсия на этот важный пост была назначена только потому, что единственная из сестёр имела опыт семейной жизни. Правда, опыт этот заключался в полутора годах не самого удачного брака, причём последний год из этих полутора супруг скрывался от своей драгоценной жёнушки в отдалённом форпосте Легиона, где и погиб в приграничной стычке с каджитами-скумоторговцами. Конечно, сестра Валенсия очень старалась подготовить своих учениц к будущему замужеству, вот только сама она (как можно было, в принципе, догадаться из её биографии) была не то чтобы слишком уж компетентна в этом вопросе. (Впрочем, отметим в скобках, что личная жизнь большинства учениц сестры Валенсии сложилась весьма неплохо, хотя и, говоря откровенно, скорее вопреки её ценным советам, чем благодаря им. Особенно она гордилась несколькими своими воспитанницами, которые предпочли браку служение в храме. И ни у кого так и не нашлось смелости сказать почтенной вдове, что в храме Маркарта служат отнюдь не Добродетельной Маре). На деле же куда более полезным источником информации оказалась сестра Анита, преподаватель физической подготовки. Суровая северянка, прошедшая с генералом Джонной всю Великую Войну, к своей работе по воспитанию юных душ (хотя уместнее было бы говорить — юных тел) относилась весьма серьёзно. Она искренне полагала, что порядочной девице незачем учиться обращению с мечом; действительно, меча под рукой может и не оказаться, а добродетель и невинность следует защищать всеми подручными средствами. И, хотя сама она ворчала порой на «ленивых неженок», но, положа руку на сердце, десяток её воспитанниц вполне могли считаться слаженным боевым подразделением и выдержать стычку с превосходящим по численности вооружённым отрядом. Именно сестра Анита, в прошлом капитан Десятого Легиона Анита Бей-По-Яйцам, и являлась для девушек тем, что сама называла «источником информации о потенциальном противнике». Взгляд Аниты на проблему взаимоотношения полов отличался оригинальностью, но при этом практичностью. В результате совместных действий сестёр Валенсии и Аниты Мирабель знала о мужчинах самое важное: что путь к их сердцу лежит через желудок, но бить в печень эффективнее. Вот с таким бесценным багажом знаний (не считая нескольких платьев, дюжины септимов и кое-каких мелочей) Мирабель и оказалась в то самое время в том самом месте. И жизнь её действительно стала гораздо интереснее. Конечно, вы уже догадались, мои проницательные читатели, что эта юная дева, что росла и расцветала в тишине и покое монастыря, никто иная, как Довакин. Несть числа историям о её подвигах и свершениях, в каждом холде знают Мирабель, победительницу Алдуина, отважную воительницу, героиню множества битв. Но никто, кроме меня, не расскажет вам о другой битве, битве, скрытой от любопытных глаз досужих наблюдателей, битве, которую сама Мирабель полагала главнейшей в своей богатой на приключения жизни. И потому оставим в стороне подвиги Довакин и сосредоточимся, дорогие мои, на материях куда более тонких: на отношениях нашей героини с мужчинами в целом и с одним из них в частности. Скайрим, надо сказать, с избытком восполнил острый дефицит мужчин, который наблюдался в первые двадцать лет жизни Мирабель. Причём, если бы Пожиратель Мира не подоспел вовремя, наша Довакин так и умерла бы в твёрдой уверенности, что все без исключения мужчины — абсолютно, совершенно, стопроцентно сумасшедшие. Они дрались без видимой причины, кричали какие-то глупости и не проявили никаких признаков разума. Одни мужчины — Мирабель и не знала, что они тоже носят юбки, пусть и кожаные — в итоге связали других мужчин, а заодно и будущую жрицу Мары, повинную лишь в том, что оказалась возле Хелгена в неподходящее время. Какая альтернативная логика (Мирабель, в противопоставление нормальной, стала звать эту логику «мужской») позволила легионерам сделать вывод, что она хоть как-то относится к повстанцам? Каким образом можно было решить, что безоружная девушка, впервые оказавшаяся в Скайриме — одна из Братьев (не сестёр, что тоже многое сказало Мирабель об отличиях мужчин и женщин в сфере интеллектуальных способностей) Бури? Кроме того, увидев капитана Имперского Легиона в Хелгене, девушка с ужасом осознала, что мужское безумие может передаваться и женщинам. Оставалось только поражаться, как сестре Аните удалось сохранить разум после тесного общения с представителями этого волосатого, громкого, драчливого и безумного вида. В общем, мнение о мужчинах, составленное Мирабель в первые часы своего пребывания в Скайриме, было далеко не самым хорошим. Правда, вскоре оказалось, что по отдельности мужчины всё-таки способны как минимум к зачаткам мышления. Первые особи мужского пола, с которыми ей довелось нормально пообщаться — норды Ралоф и Хадвар — оказались относительно адекватными. Один из них (на эту честь претендуют оба, а сама Мирабель молчит о том периоде своей жизни) даже помог ей спастись из горящего Хелгена. Правда, уместнее было бы сказать не «помог», а «не очень сильно мешал». В Ривервуде, как оказалось, тоже жили мужчины, и они вели себя вполне пристойно (по большей части). В общем, будущая Довакин нашла в себе достаточно мудрости, чтобы не считать всех встречных мужчин непредсказуемыми опасными идиотами (только некоторых, но, честно говоря, это было справедливо и в отношении женщин). В ходе дальнейших своих приключений Мирабель убедилась, что мужчины, как и женщины, бывают всякими. В некотором смысле большой мир мало отличался от маленького уютного мирка её монастыря, а мужчины — от женщин. Среди них тоже были и умные, и глупые; одни были честны и прямы, другие — коварны и лживы; как и женщины, некоторые из мужчин были храбры, а некоторые — осторожны. Они тоже болтали, шутили, смеялись и ругались, и, в общем и целом, оказались существами достаточно понятными. Кто-то из них говорил Мирабель приятные вещи (но ни разу она не дождалась обещанного коварства и подлого соблазнения, о котором с придыханием, закатив глаза, твердили сёстры в монастыре). Другие говорили ей вещи неприятные («А теперь, девочка, ты в одиночестве, верхом на драконе, отправишься в Совнгард и будешь драться там с Алдуином»). Конечно, иногда приходилось, общаясь с ними, произносить слова медленно и по слогам (как тогда, когда она доказывала ярлу Балгруфу, что дракон и правда уничтожил Хелген. Да-да, совсем. Да-да, именно дракон, с крыльями и жуткой клыкастой пастью), но в целом они оказались ничуть не загадочнее женщин. Конечно, кое-чего она так и не смогла понять. Например, почему мужское достоинство — не в уме или в сердце, а в штанах (даже у тех, кто, как легионеры и маги, вовсе не носил штанов), или по какой причине удавшимся праздником считается тот, который с утра не помнишь. Но, в общем-то, Мирабель, натура оптимистичная и доброжелательная, быстро привыкла на подобные нелепости внимания не обращать. С некоторыми мужчинами вполне можно было общаться и даже ходить в бой (хотя сестра Анита, конечно, назвала бы большинство из них сопливыми неженками, но никто в мире — думала тогда Мирабель — не совершенен). В череде славных деяний и героических подвигов Мирабель как-то не представилось случая утратить свою добродетель. То ли покушались не особо активно, то ли драконья кровь ей иммунитет давала, но ни тело, ни девичье сердце не затронул никто из этих нелепых, волосатых, громкоголосых существ. Не то чтобы она не мечтала вместе с другими воспитанницами монастыря о прекрасном графе, воспитанном и утончённом, который будет нежно и деликатно ухаживать, клясться в вечной любви, а потом целомудренно наденет избраннице колечко (золотое, конечно, и с драгоценными камнями размером с кулак сестры Аниты) на пальчик, и вот тогда начнётся оно — сказочное счастье… Ну хорошо, Мирабель была не настолько романтична, и, в общем-то, её избранник не обязательно должен был быть аристократом. Но, конечно, страдать от любви, добиваться руки и сердца своей зазнобы и красиво (но мужественно), настойчиво (но не назойливо) и скромно (но тоже не то чтобы совсем-совсем скромно) ухаживать — все эти тяготы, в воображении юной послушницы, должны были выпасть на долю её поклонника. То есть к тому, что случилось с ней на Солстхейме, судьба Мирабель совершенно не готовила. Парадоксально сочетая немаленький боевой опыт, практическую смекалку и здоровый цинизм с абсолютной наивностью в сердечных делах, Мирабель не сразу распознала у себя симптомы болезни. Да, странный данмер, встреченный в Вороньей Скале и согласившийся за обычное вознаграждение выполнять при Довакине роль группы поддержки и вьючного мула, будоражил воображение. Да, от его голоса по спине бежали мурашки, а колени почему-то слабели. Да, сердце билось чаще, когда он смотрел на неё сквозь окуляры своего диковинного шлема. Мирабель, конечно, замечала за собой эти и другие странности, но сначала было не до них — Мирак и его приспешники не давали расслабиться и задуматься, нечуткие противные чурбаны. А после… после было уже поздно. Телдрин Серо стал её личным наваждением. Во сне и наяву Мирабель смотрела, бесконечно смотрела на него, на его отточенные движения бывалого воина, на высокую поджарую фигуру, на сильные, серые, покрытые тёмными волосками запястья… и мечтала. Оказалось, что граф или ярл, милый, нежный и деликатный — первостатейная чушь и абсолютная глупость, и как только она вообще о таком думать могла? Её, Мирабель, идеальный мужчина был немногословен, предпочитал действия словам, а хорошую драку — самой изысканной поэзии. Он пах не розами, а потом, костром и чужой кровью, приносил ей не трогательные букеты, а полезные алхимические ингредиенты (палец с ноги великана долго потом снился ей в кошмарах), и говорил не о любви, а о тактике совместного боя и своих предыдущих патронах, сгинувших неведомо где. Мирабель училась слышать и видеть сквозь внешнее: пусть он забывал помыться — но никогда не забывал следить, чтобы её лук был в идеальном состоянии; дарил что-то вонючее и омерзительное — зато действительно полезное; говорил о прежних нанимателях — но добавлял, что она, конечно, лучше. И тогда Мирабель пришлось признать неожиданную истину: она влюбилась. А следом и ещё одну, вовсе уж неприятную: избранник её сердца не торопится воспользоваться её невинностью. Вот прямо совсем, совершенно, ни капельки не торопится.