Путь к сердцу мужчины

              О том, чтобы отпустить Телдрина на все четыре стороны, когда дела на Солтсхейме закончились, и речи не шло. Сам наёмник против поездки на континент не возражал, но и радости особой не выказал — хотя пойди пойми, что он на самом деле чувствует под этим своим неизменным шлемом! (Мирабель пару раз удалось подглядеть, как наёмник его снимает. Ну, не то чтобы ей многое посчастливилось увидеть: у него определённо был нос. И глаза. Кажется, два глаза. А ещё щёки, лоб и выбритые виски. То есть, как вы, читатель, наверняка уже догадались, он совершенно точно был красив как бог). И Мирабель — не та наивная девочка, которая когда-то давно, в другой жизни (полгода назад) покинула уютную тишину монастыря, а Довакин, победитель Алдуина и Мирака — принялась разрабатывать план военной кампании по захвату в плен сердца неприступного редоранца. О том, чтобы прямо признаться в своих чувствах, даже подумать было страшно, да и не представляла она, как это сделать. Ну, то есть представляла — правда, признавались в её воображении как раз ей, изящно, встав на одно колено и галантно целуя пальчики… Прямой путь, очевидно, отпадал, оставались намёки разной степени тонкости. Пока «Северная дева» резво бежала по волнам моря Призраков, Мирабель, запершись в крохотной каютке, изучала имеющиеся в её распоряжении возможности. Тут и пригодились из сентиментальности сохранённые конспекты монастырских занятий. Начать она решила всё-таки с уроков сестры Валенсии. Нет, конечно, и мудрость сестры Аниты совсем уж со счетов сбрасывать не стоило («бей коленом прямо в пах, да порезче, а потом локтем сверху вниз в основание затылка — и делай с говнюком что хочешь»). То есть итог этих действий — делать что хочешь — Мирабель нравился, а вот сам процесс внушал опасения, и она искренне надеялась, что до этого дело не дойдёт. Гораздо менее кровожадная сестра Валенсия советовала приручать мужчин иначе: вкусно кормить, внимательно слушать, по возможности не открывая рта, и всячески восхищаться. Ах да, были и ещё два пункта, которые в тишине монастыря казались самыми простыми, но на деле с ними-то и выходила загвоздка: следовало ещё смеяться над шутками мужчины и всегда, в любых обстоятельствах сохранять достоинство. Телдрин шутил редко, но если всё-таки шутил — эти пункты явно противоречили друг другу. Как тогда, когда он спросил у трактирщика в «Пьяном нетче», в чём разница между его суджаммой и конской мочой. Ответ был — в цене, и это было реально смешно, Мирабель захихикала, хотя и смутно догадывалась, что приличной девице стоило бы пресечь шуточки про мочу и прочие естественные, но не совсем приличные вещи раз и навсегда. С сохранением достоинства, как ни крути, вообще выходило плохо: как именно надо его сохранять, когда твой избранник, костеря тебя за легкомыслие, по-живому шьёт тебе рану на бедре, а из обезболивающих — только возможность орать в голос да повторять те словечки, что так любили скайримские бандиты? Подумав, Мирабель решила, что над шутками смеяться всё-таки будет, а с достоинством — как получится. И, не откладывая, взялась за реализацию своего плана немедля по прибытии в Виндхельм. С первым пунктом — кормить — проблем не предвиделось. Не то чтобы в числе достоинств Мирабель значилось умение готовить, скорее уж напротив: в монастыре не было необходимости учиться, а после, в Скайриме — возможности. Питалась она во время своих подвигов как, чем и когда придётся, то в трактирах, то спутники выручали. Вот и Телдрин, по безмолвной договорённости, всё их совместное путешествие кашеварил сам. Но со стороны это не выглядело сложным, и Мирабель была преисполнена оптимизма. Более того, в приступе самонадеянной гордыни она решила не просто накормить своего избранника, но и удивить, приготовив что-нибудь из традиционной морровиндской кухни. А помочь ей в этом должны были его соплеменники из Квартала Серых. Оставив вещи в «Очаге и свече» (то есть, конечно, попросив Телдрина, который и тащил на себе немаленькие тюки, занести их в гостиницу), Мирабель без промедления отправилась в «Новый Гнисис». Редоранец, уже успевший перемолвиться парой слов с соплеменниками, что-то проворчал про маньяков и взбалмошных девиц, которые шляются в одиночку по подозрительным местам, и увязался следом, ссылаясь на собственные дела в Квартале Серых. Мирабель приуныла: путь к его сердцу через желудок должен был стать сюрпризом (честно говоря, Довакин рассуждала скорее в терминах «внезапная атака» и «эффективность неожиданного нападения»). Однако Телдрин и в самом деле, доведя её до дверей данмерского клуба, свернул куда-то в закоулки, предоставив девушке свободу действий. Амбарис, владелец «Нового Гнисиса», изрядно удивился, но снабдил её парой рецептов (не бесплатно, конечно), посоветовав заодно, чем можно заменить некоторые редкие ингредиенты. Правда, про многое он забыл, но Мирабель оптимистично решила, что загадочное молочко квама можно заменить обычным коровьим, а яйца этой же самой квамы (очень, видимо, полезный зверь)  — куриными. Солёный рис, конечно, он и в Морровинде солёный рис, возьми обычный да посоли, а вместо болотного тростника можно (ну, наверное, можно) использовать лук-порей. Пребывая в мечтах о смертоносном ударе в самое сердце избранника, который она нанесёт не стрелой, а поварёшкой, Мирабель отправилась спать. Не в трактире же готовить, а значит, завтра они уйдут из города, и уж там, на первом привале, она себя покажет… Провал был эпичным. Нет, поначалу всё шло неплохо: Телдрин, приятно удивлённый её внезапным желанием готовить, отошёл привязать и накормить лошадей, оставив Мирабель у костра одну. И вот тут начались проблемы. Рис разбух и полез из котелка, неприятно напоминая щупальца Хермеуса Моры, молоко превратилось в какую-то бурую жижу, а с яйцами вообще вышел конфуз: Довакин забыла спросить, варёными их кидать или сырыми вылить в бурлящее варево. Запаниковав, Мирабель выбрала компромиссный вариант: кинула сырыми, но разбивать не стала, так в скорлупе и зашвырнула, уворачиваясь от горячих брызг. Зато лук-порей нарезала красивыми колечками, и он даже некоторое время плавал на поверхности, радуя глаз, но отнюдь не нос. Однако скоро подлый овощ разбух и утонул, окончательно утащив с собой на дно хорошее настроение поварихи. И на вид, и на запах в итоге получилась редкостная гадость. Правда, Мирабель некоторое время тешила себя надеждой, что таков и должен быть вкус традиционной морровиндской кухни… Кажется, Телдрин в тот день достиг новых высот в области мимики: даже его шлем, казалось, выражал брезгливое презрение пополам с ужасом, когда она поставила перед ним миску с… этим. В общем, в молчании пообедали варёными яйцами — их удалось выловить со дна котелка и кое-как отмыть в ручье. Телдрин, отскабливая посуду — видимо, теперь он собрался вовсе не подпускать Довакин ни к чему, что имело отношение к еде, — что-то невнятно бормотал. Потом, уже на ходу, заявил, что он, дескать, не из тех мужланов, которые считают, что место женщины на кухне. Вот прямо совсем-совсем не из тех, и вообще, её дело — драконов убивать, а для обыденных, скучных хлопот и он, простой наёмник, сгодится. Пылающая от стыда Мирабель отчего-то решила, что это шутка, и нервно захихикала, вспомнив одно из наставлений сестры Валенсии. Телдрин очень заботливо и с долей опаски спросил, много ли она пробовала, пока готовила, и не достать ли из сумки противоядие. Забота, конечно, была приятна, а вот остальное как-то не радовало. Но Мирабель не была бы героиней Скайрима, если бы сдавалась так просто. На вечер у неё была запланирована новая атака. Если верить наставнице, ни один мужчина не устоит перед внимательным и молчаливым выслушиванием его бесценных мыслей. Вот только сестра Валенсия не упоминала, что мужчину ещё нужно заставить эти самые мысли излагать... По крайней мере её второй провал не был так ужасен. После восьмой (или двенадцатой) настоятельной просьбы «рассказать что-нибудь интересненькое» редоранец вспылил и заявил, что бард из него — как из гуарьей жопы музыкант. Мирабель снова оказалась перед дилеммой: смеяться или сохранять достоинство. Про гуарью жопу, конечно, было смешно, и она, не сдержавшись, хихикнула, но быстро взяла себя в руки и с ледяным выражением лица потребовала впредь не говорить при ней таких слов. И предложила заменять жопу, ну, например, тылом. Или ягодицами. На худой конец — попкой. Телдрин некоторое время смотрел на неё недоверчиво, шевелил губами — платок, прикрывающий нижнюю часть лица, он всё-таки снимал, — и вдруг заржал. Даже не расхохотался, именно заржал как на редкость невоспитанный конь. «Ягодицы гуара, — повторял он как заведённый. — Гуарья попка! Иди ты гуару в тыл! Мира, это потрясающе, Мира!». В общем, с внимательным выслушиванием, как и с сохранением достоинства, конечно, не вышло, но в целом за вечер Мирабель, засыпая (по разные стороны костра с Телдрином), всё-таки, скрепя сердце, поставила себе «удовлетворительно». По крайней мере назад в отношениях они не сдвинулись, и в свете прошедшего дня радовало даже это. А с утра Довакин принялась старательно восхищаться. К сожалению, казавшиеся ей такими уместными в воображении фразы вслух выходили ужасно нелепыми. На второй попытке похвалить его доспех Телдрин начал странно коситься. Комплимент его владению мечом заставил редоранца нервно за этот самый меч схватиться. Когда Мирабель принялась нахваливать скорость и силу, с которой он одолел тощего престарелого волка, Телдрин настойчиво попросил её прекратить издеваться, иначе в следующий раз придётся самой слезать с лошади и воевать со зверями. Словом, когда они добрались до Солитьюда, методы сестры Валенсии окончательно и бесповоротно были признаны никуда не годными. В столице удача неожиданно повернулась к Мирабель лицом. Точнее, сразу двумя очень похожими между собой лицами: Тари и Эндари, совладелицы магазина одежды, раскрыли Довакин многие доселе неведомые ей секреты настоящей женственности. Почти случайно забредя в «Сияющие одежды», Мирабель сразу попала под прицел двух пар насмешливых золотистых глаз и шквал язвительных комментариев. В другое время она бы просто развернулась и ушла, но сейчас, после предыдущих неудач, готова была вытерпеть любые колкости высокомерных эльфиек, лишь бы мужчина её мечты наконец разглядел в ней не Довакина, а женщину. В итоге виновник её страданий был отправлен ждать в гостиницу, и Мирабель под чутким руководством альтмерок с головой погрузилась в странный и загадочный мир высокой моды. После нескольких часов изнурительных примерок, подгонок, переборов и пристальных разглядываний уставшая до полусмерти Мирабель была признана «весьма симпатичной для человека» и выставлена на улицу с изрядно полегчавшим кошельком, но с надеждой на скорое падение неприступного Серо. Заглянув по пути в «Ароматы Анжелины» и обзаведясь резко и странно пахнущими, но, по словам хозяйки магазина, самыми модными в этом сезоне духами, Довакин, словно в бой, отправилась в «Смеющуюся крысу». Нервничающий над полупустой кружкой Телдрин встретил её долгим и непонятным — в Обливион бы провалился его проклятый шлем! — взглядом. Он даже встал ей навстречу, и это было настолько мило и галантно, что заставило её сердечко затрепетать от радости, но тут данмер внезапно чихнул. И чихал без остановки минут десять, исходя слезами и соплями, пока не додумался выгнать её на улицу. Так, переговариваясь с ним через дверь, Мирабель узнала о его жуткой аллергии на «эти ужасные духи», а также выслушала, что её платье никуда не годится. Как она, спрашивал Телдрин в перерывах между чихами, собирается в этом не то что драться, а просто на лошадь сесть? Все эти меха и кружева, длинные рукава и юбки, вышивка и «скамп-знает-что-вы-женщины-туда-пихаете» были признаны отвратительными, и приговор обжалованию не подлежал. В итоге путём почти неприкрытого шантажа, перемежающегося с жалобными всхлипами, Мирабель удалось вытрясти с редоранца обещание завтра же помочь ей с выбором новых доспехов, «ну, каких-нибудь миленьких, с мехом, например». Телдрин озадачился, пробормотал, что в старом Морровинде, конечно, делали доспехи из каджитов-рабов, и, наверное, это было миленько (не для каджитов) и с мехом, но это ж было в дикие варварские времена. И из аргониан всё равно броня лучше получалась. Притихшая Мирабель на всякий случай решила считать это шуткой и больше разговоров о миленьких меховых доспехах не заводила. До конца дня она пряталась в своей комнате, и до неё то и дело доносились чихи Телдрина, в которых Довакин слышался немой укор. В ту ночь в сладких снах — страдания страданиями, а молодой здоровый организм требовал отдыха — Мирабель видела себя в волнующей и почти неприличной броне Изгоев. Телдрин, сражённый наповал, пожирал её взглядом и падал к ногам, обутым в изящные маленькие ботиночки, проклиная свою слепоту и недогадливость… Всё это осталось в снах. В реальности же поход с Телдрином к оружейнику оказался сущим кошмаром, по сравнению с которым давешние издевательства эльфиек-модисток выглядели приятным развлечением. Редоранец едва не обнюхивал каждый доспех, долго и нудно выясняя у мастера все подробности его изготовления, выискивая малейший брак, любое слабое звено в кольчуге или плохо подогнанную пластину в доспехе. После столь тщательного отбора приходила очередь мучиться Мирабель: Телдрин заставлял её надевать броню и бегать, прыгать, кувыркаться, махать руками, только что на голове постоять не требовал. К концу примерки потная, взъерошенная и злая Довакин выглядела едва ли желаннее, чем полудохлая кляча жестокого извозчика. Мечты об изгойской фривольной броне отправились туда же, куда и все предыдущие её мечты. Правда, восхищённый взгляд Телдрина всё-таки был, вот только предназначался он не девушке, а её новому доспеху. И это, конечно, было обидно. Мирабель сквозь зубы признала, что обновка стоила потраченных усилий: двойного плетения кольчуга была идеальной. Лёгкая, но прочная, она не стесняла движений и надёжно закрывала всё тело. Да-да, от ушей до коленок. В число многочисленных достоинств брони изящество и женственный вид однозначно не входили: великолепная для боя, для соблазнения она подходила едва ли лучше, чем мешок из-под картошки. К ней прилагались и сапоги (кто там грезил о маленьких изящных ботиночках?): грубые, обшитые кольчужной тканью, но почти нереально удобные на ноге. Отказаться от такого было невозможно. В итоге Мирабель вернулась в «Крысу» с лучшей в своей жизни покупкой, осознанием, что модницы из неё не выйдет, и почти разбитым от равнодушия любимого мужчины сердцем. Солитьюд надежд не оправдал, и потому с утра Мирабель, расстроенная и печальная, скомандовала отбытие в Вайтран. Кроме нескольких поручений, которые она подрядилась выполнить, в Вайтране у Довакин был дом, а в нём — единственный человек, кого она могла действительно назвать своим другом в Скайриме. Телдрин, как обычно, не возражал, и они без лишних промедлений выехали. На дне седельной сумки Мирабель, скомканное, лежало дорогое и очень красивое платье. Надёжно спрятанное среди других, действительно нужных вещей. Лидии, к расстройству Мирабель, в доме Тёплых ветров не оказалось. Конечно, хускарл не обязана была сидеть безвылазно взаперти, ежечасно ожидая возвращения своего непредсказуемого тана, но Довакин всё равно надеялась на её присутствие. Оказаться с Телдрином наедине, не в какой-нибудь пещере в походе, а в своём собственном доме, было ужасно неловко. Девушка, краснея и запинаясь, пригласила редоранца войти и чувствовать себя — тут она вовсе залилась краской по самые уши – ну, как дома. Мысль, что однажды её слова могут стать правдой, придала сил. Но Телдрин её разочаровал: он огляделся, поднялся на второй этаж и заметно помрачнел. Расстроенная Довакин не стала выяснять, что именно ему не понравилось, только велела ждать её тут и выскочила на улицу, искать поддержки и утешения у верной Лидии. Далеко она не ушла: хускарл могла быть где угодно, и после долгой дороги сбивать ноги ещё и на бесконечных лестницах Вайтрана не хотелось. Здраво рассудив, что Лидия, живя в одиночестве, вряд ли утруждает себя готовкой, а значит, рано или поздно придёт ужинать в «Гарцующую кобылу», Мирабель решила дождаться её именно там. Тем более дома ждал такой желанный — и такой ворчливый сегодня — Телдрин, а утомлённой душе требовалась передышка. Присев возле стойки, Довакин по-приятельски кивнула Хульде. Хозяйка таверны улыбнулась в ответ и почти сразу подошла, устраиваясь напротив. Хульда на правах давней знакомой могла позволить себе некоторую фамильярность, и потому поинтересовалась, что у Мирабель случилось: дескать, та похудела, посерела с лица, а глаза стали совсем красные. Девушка призадумалась было, но приблизиться к данмерским канонам красоты ей не светило. Стоит только как следует выспаться — и проклятый бретонский румянец вернётся на щёки, а глаза опять станут отвратительно-синими. Да и не по-эльфийски пышная грудь едва не вываливается из любого доспеха — Телдрин поглядывал с неодобрением на подобное разгильдяйство, но пока молчал. И тут Мирабель поняла, что сейчас расплачется. Догадливая Хульда кивнула своим мыслям, кисло улыбнулась и констатировала: «нутром чую мужика». Довакин хлюпнула носом и выпалила, перескакивая с пятого на десятое, историю своих страданий. Трактирщица задумчиво кивала. — Вот что я скажу тебе, девочка, — заявила она, дослушав. — У нас на севере говорят: не бывает некрасивых женщин, бывает мало эля. Смекаешь, о чём я? Довакин не то чтобы очень смекала — алкоголь и гипотетическое удовольствие от его употребления до сих пор оставались для неё областью непознанного — но на всякий случай робко кивнула. Утопающий и за соломинку хватается, как известно. Каким образом она станет красивее, если выпьет — пока было не понятно, но, может, это какая-то скайримская магия, типа вот ту'ума?.. — А сколько надо… в моём случае? — уточнила она. — И точно ли это сработает? Хульда рассказала, что сама три раза была замужем и выставила на стол три пузатые бутыли с вином «Алто», сопровождая каждую комментарием: «Первый был козёл… второй — баран... третий — вонял как тролль». — Весь зверинец выгнала, — резюмировала трактирщица. — И теперь вот думаю: не в мужиках, может, дело-то было? — Хульда поглядела на стоящие рядком бутылки и добавила к трём четвёртую. — А давай-ка, девочка, выпьем по чуть-чуть за дурость нашу бабскую? — внезапно предложила она. Довакин, хлюпнув носом, робко согласилась: надо ж когда-то начинать становиться красивой, так почему бы не прямо сейчас? Пить за бабскую дурость (как и вообще пить) Мирабель было внове, и потому мысли и ощущения от первой в жизни пьянки сплелись в её голове в один тугой комок. Сначала она рыдала, а Хульда её успокаивала, потом они поменялись, а после… Кажется, трактирщица порывалась объяснить всё недогадливому данмеру, а Мирабель хихикала и обещала помогать… Потом стало темно, и только голова почему-то качалась туда-сюда. Довакин, героически поборов тошноту (и это, в каком-то смысле, было не легче, чем побороть Алдуина), открыла глаза. Над ней склонился — да нет, нёс на руках — сам объект её пьяных (и трезвых тоже) грёз. Мирабель умилилась и пустила слезу, глядя в такие родные и любимые глаза… ну, пусть не в глаза, пусть в жутковатые окуляры странного шлема, но всё равно родные. — Телдри-и-н, — с ноткой флирта (больше похожей на икоту) протянула Довакин. — Я стала краси-и-вая? — Да уж, украсивилась ты знатно, — загадочно согласился редоранец. Мирабель, сопоставив тот факт, что избранник несёт её на руках и его фразу (о переносных значениях некоторых слов она имела весьма смутное понятие даже в трезвом уме), принялась ждать поцелуя. Почему-то не дождалась, обиделась и уснула. С утра, конечно, Лидия объяснила — когда перестала смеяться — в чём Мирабель ошиблась и кто должен пить, чтобы женщина становилась красивее. Довакин, кое-как подлечив голову и мечтая провалиться сквозь землю от стыда, поняла одно: таких жертв никакая красота не стоит. Даже подумать о том, чтобы обречь Телдрина на то, что чувствовала сейчас она сама… брр. Ни одно существо, если оно в здравом уме (это условие вновь заставило Мирабель вспомнить свои первые впечатления о мужчинах и испугаться: не заразилась ли она сама «мужескостью»?), не обречёт своего любимого на похмелье. Увы, но пришлось признать: способ нордов жениться вряд ли подходил для создания данмерско-бретонской ячейки общества. Телдрин целый день отсиживался в алхимическом чуланчике — к облегчению Мирабель, которая не представляла, как в глаза (в окуляры, конечно) ему смотреть после вчерашних безобразий. Зато Лидия, кажется, взялась за своего тана всерьёз. Несколько раз хускарл заводила загадочные разговоры о тычинках и пестиках, бабочках и цветах, болтах и гайках, но всё было тщетно — Довакин не понимала. Наконец, ближе к вечеру, Лидия сдалась и залезла куда-то в глубины своего сундука. Вернулась с книгой, которую торжественно вручила своему тану вместе с наказом тщательно изучить и действовать по инструкции. Этой книги, тоненькой, но зачитанной едва ли не до дыр, в библиотеке монастыря Добродетельной Мары определённо не было*. Мирабель, прочитав название, едва не выронила том из рук. Лидия, не поняв, какое именно слово смутило Довакин, снисходительно пояснила, что на расу героини можно не обращать внимания, дескать, в этой области все равны. А потом, загадочно улыбаясь, хускарл нарочито громко объявила – так, чтобы и в чулане слышно было, — что ночевать она сегодня будет в Йоррваскре, потому что у неё там внезапно появились совершенно неотложные дела. Книга — один акт из, судя по всему, длинной пьесы — оказалась, несмотря на пугающее название, вполне пристойной, и речь в ней шла о вещах простых и понятных. Мирабель, уже смирившаяся с тем, что в делах сердечных нет места логике и здравому смыслу (по крайней мере её логике и её здравому смыслу), принялась за подготовку очередной битвы за свою любовь. Требуемого дома не оказалось, и Довакин, надеясь, что ещё не слишком поздно, выскочила на улицу, к Белетору. Свежий воздух вечернего Вайтрана взбодрил, и она, вернувшись, чувствовала даже некоторый душевный подъём. Телдрин, высунувшийся из обжитого им чуланчика, недовольно спросил, где она шлялась в одиночестве. Мирабель, не дав себе времени задуматься, решительно шагнула к нему, протягивая свою покупку. — Вот, — категорично заявила она, не давая редоранцу шанса отступить и спрятаться. — Это тебе. Подарок. Оно теперь твоё. Телдрин нервно сглотнул и попросил Довакин не волноваться, успокоиться и положить оружие. Мирабель не собиралась отступать. Телдрин сдался, пробормотав, что не стоит злить опасную вооружённую сумасшедшую, и  осторожно взял протянутое копьё. Девушка издала торжествующий крик — полдела было сделано. — А теперь отдавай его мне, — потребовала Мирабель. — Я буду его полировать. А ты должен сказать, что у нас полно времени. Телдрин покорно вернул копьё, и полночи Мирабель его полировала. С каждым часом надежда девушки на чудо всё больше таяла. — Может быть, меч попробовать? — задумалась она. — Или посох? У тебя ведь есть посох, Телдрин? Задремавший в кресле редоранец дёрнулся, ошарашенно посмотрел на неё, что-то прикидывая, потом перевёл взгляд на копьё. Мирабель вообще была девушкой старательной — древко в некоторых местах, особо приглянувшихся Довакин, заметно истончилось. — Ну уж нет, — рявкнул он. — Посох для мужчины — это святое! Я тебе свой посох не доверю! Вот что хочешь доверю — а посох не доверю. Извини. И вообще… Я тут вспомнил, у меня тоже неотложные дела. В «Гарцующей кобыле». Я там… э… свечу забыл потушить, вот. В смысле, забыл зажечь, а потом забыл потушить, да. Пойду зажгу, потушу, и… Короче, вернусь утром. — Эх, Крассиус Курио, — с укором обратилась оставшаяся в одиночестве Мирабель к автору бесполезной книги. — Советчик из вас как… как из гуарьей попки музыкант, вот! На следующее утро Лидия уже даже не смеялась, просто молча смотрела на Довакин и, кажется, порывалась не то сдать её в музей, не то обнять и плакать. Наконец, приняв какое-то решение, хускарл вздохнула. — Вот что, тан, — Лидия виновато пожала плечами. — Я тебе ничем помочь не смогу. Бери-ка ты своего ненаглядного в охапку и езжай с ним в Рифтен. Купишь в храме Мары амулет, покрутишься перед своим Телдрином, убедишься, что он всё понял. Других вариантов я не вижу, разве что… Следующее предложение хускарла заставило Довакин вспомнить сестру Аниту. Правда, та ничего не говорила, что эти приёмы следует проводить, надев амулет Мары. В смысле — только амулет Мары, и больше ничего. А в целом — всё то же самое: захватывай, заваливай, э-э… оседлай? Мирабель решила, что это уж как-то слишком. Если прямой намёк, которым являлся надетый амулет (верх неприличия в её представлении) не подействует — что же, она смирится. Отпустит Телдрина на все четыре стороны и, возможно, всё-таки попытается осуществить то, за чем и ехала в Скайрим: станет жрицей в храме, будет проводить чужие свадьбы, пока не умрёт, одинокая и никому не нужная…