Долго и счастливо

Несколько лет назад В комнате царит полумрак. Удушливо пахнет благовониями, травкой и парафином. Мерное звучание барабанов навевает сонливость. Я поднимаюсь на ноги и принимаюсь бесшумно расхаживать между участвующими в сегодняшнем "погружении". Бахус — местные прозвища выбивают у меня слезу умиления — вскидывает на меня серьезный взгляд, продолжая отбивать ладонями ритм, и я отвечаю ему таким же серьезным взглядом. Самое главное здесь: не расхохотаться в самый ненужный момент и можно сойти хоть за Будду. Это не просто, не рассмеяться в лицо прыщавому подростку, забившему свои последние мозги в косячок с купленной здесь же травкой, очередной раз называя его Асфаротом. Или Шивой. Или феей Морганой. Я рассматриваю валяющиеся на ковре тела. Меня интересует только пара новичков. Дарования остальных мне известны — надышавшись дыма, они в который раз немного подремлют, а потом будут наперебой рассказывать о своих встречах с неведомым. Смешно только первые два раза. В последний месяц, выслушивая чушь, которую они несут, я всерьез думаю о том, что зря теряю здесь время. Возле первого новенького — бритоголового парня с дешевой татуировкой на шее — я останавливаюсь только для того, чтобы изобразить важный вид, на случай, если Бахусу не слышно его храп. А вот второй... Этого мальчишку я запомнил сразу, когда он только представился — дикость, заменять гордое и изящное «Габриэль» малохольным «Мерлин». Мерлин! Тот случай, когда отсутствие вкуса — почти преступление. Но я готов простить ему такую мелочь. Потому что, кажется, к очаровательному личику прилагается редкий талант... Пока я размышляю об этом, мальчик вдруг открывает глаза и смотрит прямо на меня, хотя, по идее, должен валяться в отключке еще не менее часа. Светлые радужки подернуты поволокой транса, словно ледяной коркой. Ловлю себя на мысли, что я бы посмотрел, как в его глазах сверкает настоящий лед. Но тут мальчик открывает рот и... — Они придут за тобой, — говорит он. — Придут и утащат в бездну. Тебе от Них не спастись. У Них очень длинные руки. Его ровный, лишенный эмоций голос вышибает из меня дух. Словно под ногами с хрустом разламывается лед, и я с головой окунаюсь в воду. Я вздрагиваю и едва успеваю удержать себя от... от чего? Мне хочется врезать ему, может даже ногой. Носком ботинка по нежной коже губ. Потому что «ты думаешь, что можешь тренировать на мне свое остроумие, Мерлин?!». Но я вижу-знаю-чувствую, что он в трансе. Поэтому... Мне хочется отшатнуться. Броситься вон из комнаты, наступая на вытянутые на ковре тела, выскочить на свежий воздух, потому что легкие схлопываются, и я начинаю задыхаться. Паника сдавливает уши. В них нарастает звон. Но я удерживаю себя на месте. Медленно выдыхаю. Впиваюсь ногтями в ладонь, вслушиваясь в тихую болезненную пульсацию. Я это контролирую. Я себя контролирую. Все в порядке. Я «держу лицо», хотя никто не видит его сейчас, кроме мальчика-медиума, чье сознание парит за пределами разумного. Я отвечаю, негромко и спокойно: — Я понял тебя. И тут же отступаю. Глаза Габриэля закрываются. Весь следующий час я борюсь с дрожью и любопытством. А еще безумно хочется выкурить косяк, но не факт, что он на меня подействует, а если и да, то мне пригодится адекватное сознание для моего посланника из Бездны. Разумеется, мальчик даже не вспомнит, о чем говорил, но все же было бы полезно узнать его... поближе. Поэтому я просто сижу в кресле, впитывая в себя тишину. Я спокоен. Я абсолютно спокоен. Что бы ни говорило об этом бешено колотящееся сердце. Наконец барабаны смолкают, тела на ковре приходят в движение. Я наблюдаю, как они поднимаются, разминая затекшие плечи и задницы, переговариваются, расталкивают тех, кто заснул глубоко. Габриэль выглядит взъерошенным и растерянным, на вопросы отвечает не сразу и невпопад. Он то и дело трет глаза ладонью и встрепывает волосы, виновато улыбаясь тем, кто пытается вовлечь его в разговор. «Хочу», — понимаю я, глядя на эту улыбку. Мне не нравится это капризное чувство, но сейчас оно совпадает с тем, что мне нужно. Я встаю со своего кресла и неторопливо направляюсь к Габриэлю, сидящему на ковре. Он все еще пребывает где-то между Шамбалой и сансарой, когда подхожу к нему и присаживаюсь рядом. — Как ты? — вкладываю в голос столько живейшего участия, что растрогался бы и Ктулху, а Габриэль и вовсе улыбается мне, словно лучшему другу. — Немного тошнит, но в остальном — хорошо, — но в глазах все еще дрожит растерянность. — Прости, я не запомнил твое имя... — Эмори, — когда я не хочу лишних проблем, то всегда представляюсь вторым именем. Или когда хочу подпустить в глаза нового знакомого немного загадочного очарования. Как сейчас. — Ты давно здесь? — спрашивает он. Интересно, ему есть восемнадцать? Вряд ли. А жаль, очень жаль. Впрочем, я могу быть очень, очень терпеливым. Пожимаю плечами, не скрывая скуки: — Давно, но не часто. «Потому что большей частью "просветленные" здесь только ловят кайф, треплются и трахаются по углам. И самое страшное — ни на что из этого у них не хватает фантазии». — А как ты попал сюда, Мерлин? Это закрытая вечеринка, — улыбка и легкий интерес. Не слишком явный, чтобы не спугнуть. — Почти случайно, — пожимает плечами он, — нашёл через интернет, стало интересно, во что это все выльется... Но я, — голос становится мечтательным, — думал, что здесь как-то... Интереснее. Я едва сдерживаю торжество. Когда рыбка сама плывет в руки — это подозрительно. Хотя может, это моя награда за ожидание? — Ты же понимаешь Мерлин, что все по-настоящему интересное не выставляется на всеобщее обозрение? Нет ничего страшнее, чем знания в руках тех, кто не способен оценить их по достоинству. Главное — никакого снисхождения в голосе. Это его отпугнет. Он хмурится, смешно наморщив нос: — Думаешь, здесь я не смогу узнать ничего нового? Или это нужно пройти какую-нибудь стадию посвящения? Ну там... — Габриэль поднимает на меня глаза и я неожиданно вижу в них смех, — принести пару девственниц в жертву или отречься от всего мирского? Меня так тянет облизнуть губы, что я чуть прикусываю кончик языка, чтобы удержаться от этого. «Думаю, ты вполне подойдешь в качестве жертвы, но тогда отречение от мирского придется отложить на неопределенный срок». Уверен, ему нет и семнадцати. И едва ли он дразнит меня намерено. Эта мысль отрезвляет. Поэтому усмехаюсь я вполне нейтрально, возможно, лишь капельку игриво: — Окей, я верю, что ты серьезно настроен. Но на первых порах можно обойтись без кровавых жертв. Теперь немного задумчивости в голос и проницательный взгляд. — Ты сам знаешь, Мерлин, если хочешь заниматься чем-то сложнее групповых... медитаций, нужен Учитель. Я уже больше полугода ищу достаточно талантливого ученика, но пока мне не везло... Он приподнимает брови, светлые глаза расширяются от удивления, но спустя мгновение в них появляется оттенок сомнения. — Ты?.. — только и произносит он, все еще продолжая смотреть на меня во все глаза. Лишь за один этот взгляд мне хочется... преподать ему пару уроков прямо здесь. Но я снова прикусываю язык и улыбаюсь загадочно-снисходительно, как и положено Учителю. Габриэль разглядывает меня с наивной беззастенчивостью. Я молчу и жду, когда информация усвоится. Народ вокруг нас постепенно расползается по углам. Кто-то забивает косяк, кто-то включает чайник, комната заполняется жужжанием разговоров. Склоняюсь ближе к Габриэлю, чтобы нас не слышали остальные, и, пользуясь возможностью, вдыхаю его запах. Смешанный аромат ментолового шампуня, чего-то терпкого, словно запах степных трав, и еще что-то, оставляющее медовый привкус на кончике языка. — Сегодняшняя практика не показалась тебе слишком сложной? — Нет, — он пожимает плечами. А потом внимательно смотрит мне в глаза и тоже понижает голос. — Честно говоря, у меня такое ощущение, будто я просто проспал пару часов. Никаких тебе запредельных видений и сопредельных миров. Даже немного обидно. «Они придут за тобой. Придут за тобой. Придут...» Отметаю навязчивый шепот на окраину сознания и улыбаюсь уголком губ. — Воображение — главный талант большинства из присутствующих. И чаще всего — единственный. Габриэль смотрит на меня незамутненным взглядом, и я поясняю: — Не стоит принимать всерьез все, что здесь рассказывают. Они просто боятся признаться, что чаще всего не видят абсолютно ничего. Дело в том, — я понижаю голос, и Габриэль склоняется ближе, так что светлые волосы касаются моего лица, — что для запоминания видений требуется практика и знание некоторых тонкостей. А не только лежание на ковре. — А ты сам давно этим занимаешься? — спрашивает он. Я внутренне ликую: «кажется, клюнул!» Но снова одергиваю себя, ведь радоваться рано, он еще ни на что не согласился. Отвечаю довольно небрежно, отгоняя мысли о том, как давно не входил в транс — они вызывают легкое чувство тошноты. — Скажем так, я кое-что умею. Хотя, разумеется, нет предела совершенству. Особенно в этой области. — Круто! — восхищенно смотрит на меня это чудо природы, но проситься в ученики почему-то не спешит. Хотя, по моим расчетам, он уже должен меня уговаривать согласиться. Настолько стеснителен или не так прост? Возможно, и то, и другое. Собственное чувство нетерпения вызывает легкое раздражение. Этот мальчик — то, что я искал, моя награда за терпение: довольно талантливый, наивный и очаровательный. Я решаюсь на лобовую атаку — он ведь почти в моих руках! — и спрашиваю напрямую: — Так что ты думаешь о возможности заняться чем-то настоящим, Мерлин? Было бы глупостью потратить талант на медитации на ковре с последующим раскуриванием травки. — О! — только и говорит он. Светлые глаза смотрят на меня с плохо скрываемым восторгом, и мне кажется, что он открывает рот только для того, чтобы согласиться. Но неожиданно Габриэль отвечает: — Ох, это безумно интересно, Эмори, но, кажется, я не смогу. Ну почему, почему нет?! Мальчишку кто-то перехватил? Эта нелепая «Моргана» — Иви — уже взялась за него? Мне удается сдержать досаду. Естественно удается. Но, черт возьми, это стоит немалых усилий. Я позволяю себе только чуть удивленную улыбку. — Ты не сможешь что? Он зарывается пальцами в волосы, встрепывая и без того лохматую шевелюру, и издает что-то вроде мычания или тихого недовольного стона. — Понимаешь, — говорит он, наконец, — я слишком рассеян, чтобы заниматься чем-то таким всерьез. Мне не хватит терпения учить, а тебе — учительствовать. Поэтому лучше не начинать. Вот теперь он начинает раздражать меня всерьез. Слишком упрямый. И слишком не уверен в себе. Второе мне на руку, но как же хлопотно, черт побери! Куда проще иметь дело с самоуверенными кретинами. — Тогда что ты здесь делаешь? — легкая ироничная улыбка. — Ты боишься... — "облажаться" — мелькает мысль, и сдерживаю смешок, — ничего не добиться? Самый верный способ для этого — даже не попробовать. И никогда не узнать, чего ты на самом деле стоишь. Ты талантлив, Мерлин, мне будет очень жаль, если твои способности пропадут напрасно. Грубая лесть, нужно играть мягче, но я зол и потому небрежен. Хотя выражение лица остается безукоризненно искренним и доброжелательным — я вижу это в устремленных на меня голубых глазах. Его губы невольно расплываются в улыбке. Он пытается ее сдержать, но ничего не выходит. Попался-попался-попался! Какая же святая наивность! Ну давай, скажи, что ты согласен и я... — Нет, Эмори, — говорит он вместо этого. — Мне очень лестно то, что ты хочешь тратить на меня своё время, но нет. Он тяжело вздыхает и трет запястье. Я замечаю на нем затейливо выписанную букву «М». — Понимаешь, это ведь нужно будет... целиком довериться тебе. И... подчиняться во всем. Я... я так не смогу. Я не могу сдержать выброс адреналина в кровь, но с легкой дрожью мне совладать удается. Я не скриплю зубами, не сжимаю кулаки и не называю его кретином. Я улыбаюсь, лишь слегка разочарованно. — Что ж, ты в своем праве. «Я тебе это припомню, мальчик. Доверять и подчиняться. Тебе предстоит и то, и другое». Поднимаюсь с ковра и смотрю на него сверху вниз. — Удачи в поиске пути, — я само дружелюбие. Само дружелюбие. Я умею отступать. Но никогда не проигрываю.