Долго и счастливо

Ничего не изменилось. Работа в студии, люди вокруг, интервью, которых становилось все больше. Съемки. Бары, в которых мы пели. В которых мы пили. Ничего не изменилось. Мы все так же поздно, ночами, возвращались домой, ужинали, чем придется, и ложились спать. Только я больше не слышал голоса Габриэля перед сном. Кажется, я даже начал забывать, как он звучит. Но иногда все еще проверял, не было ли от него новых сообщений. Привычка… Ничего не изменилось. Только Майло иногда брал меня за руку. Почти тайком, когда на нас не смотрели. Молча. И так же молча отпускал. Мне показалось, он стал чаще улыбаться и меньше язвить. Роб почти перестал дергаться, хотя все еще бросал на Майло подозрительные взгляды, не веря своему счастью. Иногда Майло приходил ко мне ночью и с коротким «можно?» ложился в мою постель. В этом не было ничего сексуального. Он просто обнимал меня, утыкался носом в затылок и засыпал. Я быстро привык к его рукам – он держал меня так крепко, словно боялся, что я могу сбежать, хотя куда бы я делся ночью из собственной кровати? К его дыханию в своих волосах. К теплу его тела. К его утренней эрекции, когда я просыпался раньше, и чувствовал, как тесно Майло прижимается ко мне во сне. К его болтовне, когда мы долго не могли уснуть, или когда я читал что-то перед сном. К тому, что иногда ему снились кошмары. Он не кричал во сне, только скрипел зубами, впиваясь пальцами в мои плечи или край покрывала, и вздрагивал. Когда я будил его, Майло подолгу приходил в себя, молча глядя перед собой и сжимая мою руку. Иногда спросонья он бросался мне на шею, обнимая почти отчаянно, и по нескольку минут пытаясь справиться с дыханием. Тогда мне казалось, что ему хочется заплакать, но он всегда сдерживался. После мы раскуривали по сигарете или ставили чай, который пили в темной кухне, не говоря ни слова. Не знаю, что ему снилось. Я думаю, что-то связанное с фейри, хотя я никогда у него не спрашивал. Я не помню, когда в первый раз сам пришел к нему. Просто однажды почувствовал, что не могу уснуть в пустой постели. Вопреки самому себе, Майло даже не стал над этим шутить. В остальном ничего не изменилось. Только там, где раньше был Габриэль, образовалась вдруг зияющая пустота. Я старался в нее не заглядывать. Вообще не оглядываться назад, терпеливо ожидая, пока дыра затянется. Пока мысли перестанут причинять тянущую и неотвязную боль, вроде зубной. Только где-то в подреберье. Я не был уверен, что страдаю. То, что я ощущал, было скорее растерянностью. Я чувствовал себя оглушенным. Мир сшиб меня с ног, и оставалось лежать, восстанавливая дыхание и глядя, как время проносится мимо. Я знал, что когда его пройдет достаточно, мне станет легче, и я смогу встать.