Оболочка

      Капли дождя падали прямо на голову, заставляя морщиться и сплевывать воду. Руки были заняты, ноги скользили по грязи. Дождь в феврале – это, конечно, тот еще парадокс, но, что поделаешь. Вся наша жизнь была вот такой: не вовремя выпавшей нам на голову и смешавшейся с пылью, которая была прошлогодней травой.        Я едва переставляла ноги, но продолжала апатично двигаться вперед. Этот странный день, где свет фонаря перемешался с серым маревом тумана, навевал тоску, которая и так была почти что осязаемой. Мне не хотелось смотреть вперед, и было все равно, упаду я, все-таки, поскользнувшись, или удержусь на ногах. Я шла и больше не спрашивала себя о том, куда выведет меня тропинка.       Дождь, начавшийся всего полчаса назад, усиливался с каждым пройденным сантиметром нехитрого пути из супермаркета домой, раньше он давался мне всего за десять минут, я вприпрыжку вбегала по лестнице на крыльцо, гладила собаку и спешила в дом. Сейчас я уже сорок минут брела по темной тропинке, а автобусная остановка все никак не показывалась. В кармане болтались ключи от машины — еще одна насмешка этой странной недели, грозившей перерасти во всю будущую жизнь.       На дне сумки пиликал телефон. Я судорожно вздохнула и опустила пакеты с продуктами на землю. Мелодией звонка стояло новое демо Туомаса, которое он, помнится, прислал мне на почту перед отлетом в Швейцарию. У нас была традиция: он всегда давал мне слушать наброски своих будущих песен, я выбирала понравившуюся, ставила ее на звонок, и мы заключали пари: станет она хитом или нет. Как правило, я редко ошибалась…. А теперь…. Теперь я больше не знаю, что мне с ней делать, и что делать со всем, что еще осталось в моей жизни. Теперь уже только моей. Я не успела ответить на звонок….       Раньше я всегда спешила нажать на кнопку, я вечно переживала и передумывала сотню мыслей в секунду. Как там Туомас, обедал ли он сегодня, как дела в школе у Теро, не обижают ли его одноклассники, как поживает больная поясница Марко, когда Флор позовет крестить своего второго ребенка, надо бы навестить Кирсти на выходных, помочь ей печь пирог с черникой, как там мой будущий контракт, или, может, бросить к чертям эту музыку и заняться семьей? А потом еще надо было встретить Туомаса в аэропорту….. Мы всегда встречали друг друга. Всегда.       Я не знаю, в какой именно момент мы повернули не туда. Я редко задумывалась над тем, что что-то может пойти не так в нашей, уже вроде бы устоявшейся, жизни. В нынешнем октябре мы должны были отмечать пятнадцатилетие совместной жизни, готовили очередной музыкальный проект, растили сына, словом, привыкли. Свыклись с тем, что дома всегда кто-то ждет, что есть, кому купить парацетамол и встретить из дальней поездки, есть, зачем прийти на концерт и есть, собственно, зачем двигаться дальше. Да, я привыкла к роли матери и жены, я уже забыла, что когда-то всё у нас было иначе.       Целую вечность назад я тоже устраивала Туомасу скандалы с битьем посуды, он пропадал в компаниях сомнительных дружков и возвращался далеко под утро, я носила под сердцем Теро, и мне было как-то не до его творческих кризисов. Я хотела спокойствия и мужа. Муж кричал, что я его не понимаю, и уходил искать понимания в прокуренных сараях, которые они считали своими репетиционными базами. Мы многое пережили вместе, мы пережили столько всего плохого, что произошедшее сейчас казалось мне до того нелепым, что хотелось смеяться, хотя из глаз бежали слезы.       Кажется, мы переживали кризис отношений. Все было хорошо, бежало по гладкой тропке без ухабов и перегибов. Мы выпускали альбомы, придумывали совместные проекты, растили сына, планировали отпуск…. И все чаще не отвечали на звонки. Я ссылалась на занятость семейными делами и короткими отлучками в Рождественские туры, Туомас все чаще о том, что пора менять профессию, что можно попробовать стать наставником для какого-нибудь подающего надежды коллектива. Я, смеясь, припоминала ему Йонсу и все чаще уходила поболтать с Сату, перекинуться парочкой советов с Флор или помочь Кирсти, которой после смерти Пентти стало совсем худо одной. Мы собирались забрать ее к себе, но она отнекивалась: «Зачем я вам, дети? Да и мне одной привычнее теперь….». Я и подумать не могла, что мне так скоро придется глубоко задуматься над ее словами.       Туомас всегда учил меня не обгонять дождь. Я дождалась зеленого света светофора и медленно, словно ступала по льду, перешла на другую сторону дороги, накликая на свою голову гнев всех полуночных водителей. Я, кажется, промокла до костей, мне было все равно. Какой-то лихач от души обдал меня водой из огромной лужи, которую я все никак не могла обойти, а я подумала, что так мне и надо: дожить до тридцати семи лет и понять, что все эти проблемы я честно заслужила. Это и не проблемы даже…. Я пока не знаю, как это назвать. И думать не хочу. Я шла вперед, пытаясь рассмотреть хоть что-то за сплошной стеной дождя, и даже не замечала, что просто-напросто плачу.       Кажется, это звонила Флор. Она была единственной, кто еще хоть как-то со мной общался после всего. Пришлая, чужая…. За эти годы она так и не выучила толком финский, но ни разу не пожалела, что променяла свою родину на нашу холодную страну. Порой мне казалось, что Флор видела нас насквозь и уже знала, чем закончится дело, которое даже еще не началось. Она дольше всех знала Туомаса, но не знала его так же сильно, как и я. Знал ли он себя сам или это была лишь оболочка, в которую все мы верили? Еще и двух месяцев не прошло, а мы уже друг друга тихо ненавидели. Он учил меня не обгонять дождь, а подстраиваться в такт каплям, вне зависимости от их силы. «Рано или поздно, Йо, ты почувствуешь, что вам с водой нечего делить, а потом и дождь закончится». Я вытерла нос и вновь остановилась передохнуть. Сколько там прошло с моей выписки, недели две? Кого я обманываю, я даже не знаю, какое сегодня число. Я знать этого больше не хочу!       Он учил меня, что наша жизнь, по сути, — это переполненный автобус, который плетется вдаль или несется вниз, пропуская опасные повороты и то и дело грозя врезаться в отбойник. Мы жмемся в этом автобусе друг к другу, потому что не знаем ни маршрута, ни конечной точки назначения, а тот, кто за рулем, курит, себе, в форточку и иногда переключает одну и ту же заунывную песню по радио на что-то более веселое или ужасающее. Мы всматриваемся в ночь, пытаясь разглядеть темные улицы, но не видим даже собственного отражения. Дорога то и дело плутает среди каких-то дебрей, мы же упрямо верим, что впереди нас ждет поляна, освещенная светом, и страшно нам лишь поначалу. Мы никого здесь не знаем, мы даже не помним, как попали в этот автобус, но многим ему обязаны. Здесь никто не уступит нам место, и уж если тебя угораздило влететь в закрывающуюся дверь, то постарайся, хотя бы, не показывать никому, что у тебя кровь идет носом, а платок остался на остановке. Нам спокойно, если вдруг случайно выходит солнце, мы улыбаемся друг другу, даже тому мальчишке-подростку, который нарочно отдавил нам новые туфли, уже, кстати, в пятый раз. По мере движения вперед автобус пустеет, потому, не стоит даже переживать, что мы проехали свою остановку, значит, впереди ждет другая. А вон тот художник в углу исподтишка рисует мою тень…. Туомас говорил, что всегда мечтал научиться рисовать, потому специально вошел в автобус, который был совсем не того маршрута.       Становится страшно, когда в автобусе больше никого нет, кроме тебя в ночи.       Наверное, мне тоже будет страшно. Потом, когда-нибудь потом, когда я найду в себе силы принять тот факт, что автобусу осталось каких-то два километра до пропасти.