Оболочка

       Я бродила по дому и собирала разбросанные рубашки, сгруженные в одну кучу брюки, скручивала комочком носки. Мне казалось, что я как тот циничный гробовщик, любующийся солнечным днем перед очередными похоронами, хороню заживо саму себя. Сколько там месяцев прошло? Я давно уже разучилась считать. Месяц, два, полгода, год близился к завершению. Елка пылилась в сарае, ящик с игрушками мы с Туомасом разбили еще до всего, а купить новые я так и не собралась. Я собирала его вещи, чтобы раздать на благотворительность, и сама себе удивлялась: неужели привыкаю?        Скоро Теро исполняется двенадцать лет, а у меня даже не было времени выбрать ему подарок. Чем я была так занята? По-моему, я пыталась сбежать от себя, а вместо этого убежала от сына. Теро ничего не говорит, я даже ни разу не видела, чтобы он плакал, в то время как у меня каждую ночь вся подушка мокрая от слез. Делаю вид, что я сильная, а с наступлением темноты забываю, зачем живу. Я давно отменила все концерты, хотя лейбл угрожал мне изгнанием, и Кирсти настаивала на продолжении музыкальной деятельности. Не знаю, может быть однажды….        На отчетный концерт группы я тоже не пришла. Что я должна была там сказать? Нацепить шарфик с черной вуалью и прошептать в микрофон, что мне тоже тяжело?, а где все они были, когда мне было легко? Кто, в конце-концов, поздравил нас двенадцать лет назад с рождением Теро? Кто вообще вспоминал о нас всё это время? Марко по-прежнему делает вид, что меня не существует, Тони съедает собственная вина, а Флор улетела в Голландию, здесь ей теперь делать нечего.        А Теро все молчит. Носит отличные оценки из школы и молчит. Спросил, правда, однажды: «Мама, а помнишь, как вы с папой пели на Рождество? Он играл и все время делал тебе смешные замечания». А я ответила, что такие вещи не забываются. Я любила и не любила работать с Туомасом: он изводил меня своей теорией музыки, по его мнению, я все делала не так, потом мы дрались подушками, и я обещала, что больше никогда не буду петь под его аккомпанемент, и все начиналось снова. Наверное, это и складывало основу наших отношений, толку теперь гадать?        Я встала перед шкафом на носки, пытаясь добраться до его дорожной сумки, и именно в этот момент поняла, насколько все изменилось за этот ужасный год. От глобального до мелочей: раньше эту сумку всегда доставал для меня он. С полок посыпались вещи, я опустилась на пол и разрыдалась. Всё, начиная от отношений с группой и заканчивая отношениями с собственным сыном, вертелось вокруг Туомаса. Почему я только сейчас это поняла, почему?        Теро, кажется, все-все понимает, и от этого еще больней. Конечно, Туомас всегда был для него примером для подражания, в то время как я — просто мамой, которая обработает перекисью разбитую коленку, подскажет, как исправить двойку по математике, и расскажет сказку на ночь. Хотя нет, даже этим у нас заведовал Туомас. Он научил сына очень многому: они выпиливали лобзиком какие-то поделки, ездили вместе на рыбалку, запускали воздушного змея, разжигали костры. А потом Туомас как-то обмолвился, что боится, когда у сына начнется переходный возраст, потому что потом он не справится со своей ролью отца, потому что просто не сможет впустить ребенка в свой закрытый от всех мир. Однажды Анетт бросила мне от злости, что я выхожу замуж за психа. Туомас так и остался для всех выжившим из ума поэтом, который вместо того, чтобы жить нормально, сочиняет сказки для чужих детей. Я посмеялась, я сама была такой же, — до конца не понятой самой собой, но разгаданной мужем. Смог ли он понять себя самого? Кто знает…. Но с Теро они действительно стали очень далеки в последние несколько лет. Он умел сдерживать обещания, даже такие.        Сын оказался куда умнее нас. Теро втайне нашел какую-то подработку, стал посещать все школьные кружки, отказывая друзьям в их шалостям, по выходным помогал Кирсти, которая совсем сдала за прошедший год. Он носил из школы одни отличные оценки, а еще, я узнала об этом, но делала вид, что ничего не понимаю, учился у Эмппу игре на гитаре. Теро жил принципом: «Папа бы меня похвалил», а я саму себя ненавидела. Что же мы за родители такие, что воспитали в ребенке одно лишь безграничное желание нашего постоянного одобрения и больше ничего? Туомас, что же мы натворили? Я устала кричать в пустоту. Я швырнула сумку обратно на полку и даже попала с первого раза. Да уж. Привыкаю….        В кухне нашлась мука, в холодильнике черника, в шкафчиках все остальное для приготовления пирога. Когда я в последний раз вот так же стояла у плиты, готовя не потому, что так надо, а по велению сердца? Когда я в последний раз вспоминала о том, что еще что-то могу и сама, а не только как жена Туомаса? У моего сына скоро праздник, а я как нельзя вовремя вспомнила, что он еще и мой сын! Было смешно и больно, мне тяжело давались собственные выводы, но, наверное, так было надо. Теро еще слишком рано взрослеть, неужели такой жизни мы ему желали? И я, и Туомас прекрасно помнили ненавистные уроки музыки, вечно занятых работой родителей, братьев и сестер, дающих нам невероятно мудрые на их взгляд наставления и подзатыльники, и, наконец, всю нашу семью, которая собиралась вместе два раза в год на большие праздники. Мы клялись, что с нашим сыном все будет иначе, а в итоге повторили судьбу собственных родителей. Нам не Теро, нам себя надо было воспитывать! Мы слишком потерялись в сказках, которые теперь и рассказать-то некому….       Я наклонилась к духовке, плечом прижимая телефон и пытаясь достать готовый уже пирог. Я пыталась если не догнать прошлое, то хотя бы исправить настоящее. - Юха, привет, узнал? — я звонила единственному своему другу и уже особо ни на что не надеялась. — Узнал, Йоссу, я как раз о тебе вспоминал.        Я благодарно кивнула головой: он единственный, кто не выражал мне глупых соболезнований, а просто примчался на следующий день после моей выписки из больницы со словами: «Я знаю, тебе нужна помощь». По-моему, я знала его добрую сотню лет, а он видел меня насквозь. — Юха, пожалуйста, скажи, что тебе нужен женский вокал для альбома. Сам понимаешь, подающие надежду овдовевшие агрономы сейчас мало кому нужны, — я грустно улыбнулась, словно он мог меня видеть. — Еще как нужны, я скину тебе пару песен, и мы что-нибудь придумаем. Кстати, с именинником тебя, пусть не разочаровывает. — Спасибо, Юха! — Я твой друг, Йоссу, помни об этом.        Я отсоединилась и подошла к окну: пошел первый снег, стремительный в безветренную погоду, словно обещавший, что закроет собой всю прошлогоднюю грязь, что подарит надежду и сделает эгоистичных и злых детей, в которых все мы превратились, чуточку лучше. «Прости меня, Туомас, но я…. привыкаю».