Оболочка

       Я сидел на грубо сколоченном табурете, прислоняясь спиной к столу. В аккуратной маленькой кухне было тепло и тихо. Джессика ушла за яблоками, предварительно уверив меня в том, что в ее ногой все в порядке, и она больше испугалась, чем ушиблась, а я остался караулить пирог.       В кухне было уютно. На окне висела ажурная занавеска в мелкий цветочек, на подоконнике цвела вечная герань. Полочки были загромождены всевозможными баночками со специями, емкостями с маслом и уксусом, забытыми хлебными крошками и рассыпавшимся ванильным сахаром. Я усмехался, тряпочкой водя по полкам. Что-то было такое в ее съемном жилище, что сразу привлекало. Зачем Джессика устроила это представление с ногой, и что же не понравилось Ветру? Мне не хотелось думать об этом, мне хотелось есть пирог и играть на гитаре, которую Джессика обещала мне показать. Играть на гитаре…. Неужели я это умел? Почему-то я был уверен, что да.       Она закрыла мне глаза руками. — Угадай, кто?       Я улыбнулся, ощупывая ее тонкие пальцы. — Яблоки. — А еще? — Садовая фея, конечно.       Я повернулся к ней лицом, убрал непослушную прядь каштановых волос. — У тебя есть корица?       Джессика сморщила нос, принюхиваясь. — Зачем? — Запечем яблоки, зачем же еще? — Посмотри вон там, — она указала рукой на одну из сотни баночек, — И все-таки, ты очень необычный, Томас.       Я взял ее за руку и усадил на табурет. — Смотри и запоминай, —, а сам пошел на поиски корицы, — Неужели тебе никогда не встречался мужчина, умеющий готовить?       Джессика принялась перевязывать цветастую ленту, которой были стянуты ее волосы. — Мама говорила, что папа умел….       Я взял полотенце и наклонился к духовке. — Умел? — Ну, да. Он бросил ее до моего рождения или с ним что-то случилось. Я не знаю. Мама говорила, что он был шеф-поваром, и они были счастливы, наверное…. — А потом? — Ты знаешь, почему я не люблю ждать?       Я попробовал спичкой пирог, покачал головой и отправил его допекаться. Джессика хрустела красным яблоком и продолжала. Я не перебивал. — Как только я оказалась в состоянии хоть сколько-нибудь зарабатывать, то решила, что непременно улечу в Ирландию, устроюсь там волонтером, и в одном из домов престарелых отыщу отца. Мама говорила, что в последний раз его видели там, вместе с другой семьей. Вот я и решила…. Все детство я только и делала, что ждала, что отец постучит в наш дом и привезет мне лепрекона, поющего песенки на гэльском, но он так и не приехал. — А ты так и не уехала в Ирландию, — заключил я. — Почему ты так решил?       Я обернулся, чтобы взглянуть ей в глаза. — Потому что рисовать красивую сказку куда приятнее, чем убедиться в том, что у нее несчастливый конец, Джесс. Иди сюда, поможешь мне с яблоками.

***

      А потом мы сидели на пороге ее маленького домика, я вырезал в тыкве рожицу, Джессика доедала пирог. Мы молчали, делая вид, что каждый занят чем-то своим, таким, во что другим путь заказан. Мне хотелось осветить эту ночь свечой, помещенной в тыкву, мне хотелось разогнать призраков зимних ночей, уже крадущихся из-за леса, мне хотелось, чтобы Джессика была счастлива в этом мире.  — Я плохая актриса, правда?  — Почему это? — я водил ножиком вверх-вниз, вырезая оскаленный в ухмылке рот, как ни старался, рожица не желала выходить забавной. — Потому что моя ушибленная нога оказалась лишь предлогом. — Предлогом чего? — Предлогом попробовать твой тыквенный пирог и затащить тебя к себе. — Ногу ты действительно ушибла, — как ни в чем ни бывало, заявил я и вручил ей тыкву, — Может, у тебя и свечка найдется? — Найдется, — кивнула Джессика и тут же скрылась в доме.       Я положил подбородок на согнутую в колене ногу и всмотрелся в догорающий горизонт.       В этот осенний вечер не хотелось думать о том, что же будет завтра, не хотелось разгадывать бесконечные загадки, и не хотелось даже пытаться. Из таких моментов складывалось счастье, они, моменты, вплетались в канву наших жизней, запятнанную проблемами и невысказанными словами, и делали ее чуточку чище. Я не знал, что ждет меня с приходом зимы, и сколько еще лет я проведу здесь, но я был счастлив сейчас, остальное не имело значения. Джессика села рядом и опустила ладонь мне на плечо. На ступеньках стояли две тыквы, большая и поменьше, и свечи освещали осенние сумерки.  — Оставайся со мной, — пробормотал я. Она вздохнула.  — И что я буду здесь делать?  — Будешь учить детишек английскому, будем садить тыквы, будешь писать свои сенсации. — За тысячу километров от цивилизации, — закончила за меня Джессика, — Я должна сказать тебе…. — Говори, — согласился я, чувствуя, что этот разговор испортит нам уютный вечер. — Не могу…. — Джессика запустила пальцы в волосы, помассировала виски. — Тогда — молчи, — милостиво согласился я, — Молчи и любуйся закатом. — Томас, меня бросил парень! И у меня теперь нет ни работы, ни сенсации. Я работала на него в этом нашем журнале, и перед самым моим отъездом сюда, застукала его с нашей секретаршей. Как банально! Он поставил мне условие: я делаю сенсацию на пустом месте и сохраняю место работы, либо иду на все четыре стороны. А сегодня он позвонил мне и сказал убираться…. Как раз перед твоим приходом ко мне. А ты предложил мне остаться, хотя совсем меня не знаешь. — Джесс, — начал я, не оборачиваясь, — Я знаю тебя достаточно, чтобы понять, что ты — далеко не та зубастая стерва, какой пытаешься казаться. Я не буду вдаваться в подробности твоих отношений, но могу сказать, что тебе работа была важнее парня, раз ты была готова терпеть его с другой женщиной, но только работать в своем журнале. Спроси себя, чего хочешь ты. — Мне бы так хотелось заявить: «Что я буду делать в твоей дыре?», схватить сумку и убежать отсюда, но за два дня ты рассказал мне обо мне…. Откуда? — Я умею слушать, Джесс, не имея возможности говорить, я выучился слушать.