Чешуйчатый приятель

      Близнецы и Шарк поднялись на второй этаж, вооружившись тряпками, шваброй и пылесосом — орудиями пыток, совершенно незнакомыми генералу. Они заходили в каждый пустой номер. Пока Тэнт и Такл с привычной ловкостью принимались за дело, Шарк стоял в нерешительности, чувствуя себя огромным, неуклюжим идиотом. Он пытался помочь, хотя едва ли это можно было назвать помощью.       — Генералушка, можешь протереть пыль вот здесь? — Тэнт любезно протянул ему ярко-жёлтую тряпку.       Шарк взял её, как будто это была обезвреженная граната. Он никогда в жизни не занимался уборкой. В его доме на морском дне, а затем и в генеральских покоях, всегда была прислуга, невидимая и эффективная. Он смотрел на полку, потом на тряпку, и его пальцы, привыкшие сжимать рукоять оружия, двигались неуверенно и угловато. Он провёл по дереву, лишь размазав пыль ровным, грязным слоем.       — Э-э-э, генерал, — Такл мягко забрал у него тряпку. — Вот, смотри, нужно так. — Он ловкими движениями собрал всю пыль в аккуратный комок. — Сначала смахнуть, а потом уже вытереть начисто.       Шарк молча наблюдал, чувствуя, как по его щекам разливается жгучее пламя смущения. Он, верховный главнокомандующий, не мог справиться с тряпкой!       — А теперь попробуй пропылесосить ковёр, — предложил Тэнт, подталкивая к нему неуклюжий аппарат с трубой. — Жаль, что у нас в подводном царстве нет такой штуки…       Шарк с подозрением посмотрел на пылесос, словно это был новый вид подводной мины. Он включил его, и аппарат с оглушительным рёвом рванул вперёд, едва не вырвавшись из его рук. Генерал, сражавшийся с самыми разными хищниками, отскакивал от мебели, пытаясь укротить дикую машину, которая вместо того чтобы всасывать пыль, лишь поднимала её тучи в воздух.       Такл, не сдержавшись, фыркнул, а Тэнт залился счастливым, беззлобным смехом.       — Не так сильно! — прокричал Тэнт через рёв мотора. — Ты же не врага заколачиваешь! Плавнее!       Шарк стиснул зубы. Он злился — на себя, на свою беспомощность, на эту унизительную ситуацию. Но сквозь ярость пробивалось и странное, новое чувство. Они не смеялись над ним. Они терпеливо, с какой-то трогательной заботой, объясняли ему азы дела, в котором он оказался беспомощным ребёнком. И в этом не было злобы или насмешки — лишь желание включить его в свой странный, маленький мирок.       В очередной раз промахнувшись трубкой пылесоса по пятну на ковре, Шарк с раздражением выдохнул. Он был ни на что не годным дураком в этой области. Но ради того, чтобы держать их на привязи и подальше от Кьюри, он был готов терпеть и это унижение. Даже если это означало учиться пылесосить пол под восторженными и терпеливыми взглядами двух влюблённых осьминогов.       Постепенно, сквозь толщу раздражения и смущения, Шарк начал ощущать нечто новое. Сначала это было едва заметно — простое удовлетворение от того, что пыль на полке наконец-то исчезла, а не размазалась. Затем — азарт от того, что ему удалось укротить дикий нрав пылесоса, и он теперь водил его трубкой по ковру с почти хирургической точностью, следуя указаниям Такла.       Он входил во вкус. Учиться новому — даже такому — всегда хорошо для острого ума, привыкшего к стратегии и тактике. Его первоначальное негодование сменилось сосредоточенностью. Он старался изо всех сил, вкладывая в мытьё пола ту же дотошность, что и в инспекцию казарм.       — Тэнт, — он обратился к осьминогу, который полировал зеркало. — Посмотри, здесь достаточно чисто? Или нужно ещё пройтись по углам?       Тэнт, сияя от того, что генерал не только помогает, но и советуется с ним, подскочил и внимательно осмотрел указанное место.       — Идеально! — объявил он, и его голос звенел от искреннего восторга. — Ты просто природный талант, генерал!       Шарк кивнул, делая вид, что принимает это как должное, но уголок его губ непроизвольно дрогнул.       Позже, когда он пытался аккуратно разложить салфетки на прикроватных тумбочках, его взгляд встретился с внимательным взглядом Такла.       — Ну… как? — спросил Шарк, и в его голосе прозвучала несвойственная ему неуверенность, смешанная с ожиданием.       Такл, обычно скупой на похвалы, медленно кивнул, его острые черты смягчились.       — Превосходно. Куда лучше, чем в первый раз. Ты быстро учишься.       И в этот момент Шарк поймал себя на странной, давно забытой мысли. Ему было приятно. Приятно слышать их похвалу. Эта простая, искренняя обратная связь задевала какую-то потаённую струну в его душе, годами знавшей лишь приказы, критику и лесть, вызванную страхом.       Он стоял с салфеткой в руке, глядя на аккуратно застеленную кровать, которую он сам помог поправить, и чувствовал глупое, детское удовлетворение. Это было не то могущество, к которому он привык. Это была тихая гордость за хорошо выполненную работу. И его навязчивые поклонники стали в этот миг его учителями и самыми щедрыми на похвалу зрителями. Осознание этой абсурдной ситуации должно было вызвать новую волну ярости, но вместо этого он лишь глубже вдохнул и спросил:       — Что дальше?       Шарк смотрел на блестящий от влажной уборки пол. В груди у него было странное, тёплое и пугающее чувство — нечто среднее между гордостью за результат и смущением от того, что его так искренне радует такая ерунда.       — Дальше? — Такл прервал его размышления, кивнув в сторону последнего номера в коридоре. — Осталось только там. Потом можно и… поискать незаконного принца.       Лёд пробежал по спине Шарка. Он кивнул, стараясь, чтобы его лицо ничего не выражало, и двинулся вперёд, волоча за собой швабру. Его ум, уже успевший переключиться на простые, почти медитативные задачи, снова заработал в режиме холодного расчёта. «Нужно затянуть процесс. Найти причину, чтобы они не пошли искать Кьюри сразу».       Последний номер оказался самым запущенным. Пыль лежала плотным слоем, а в углах паутины колыхались от сквозняка. Работа закипела с новой силой. Шарк, к собственному удивлению, уже не ждал указаний.       — Такл, — его голос прозвучал непривычно деловито. — Ты за пылесосом. Тэнт, протри пыль на люстре. Я займусь полом в ванной.       Близнецы на мгновение застыли, поражённые его внезапной инициативой, а затем бросились выполнять «приказы», сияя от счастья. Шарк тем временем скрылся в тесной ванной комнате. Он намеренно действовал медленнее, тщательно вычищая каждый уголок, растягивая время. Он даже развёл слишком много пены для мытья пола, создав небольшую катастрофу, на устранение которой ушло дополнительных десять минут.       — Смотри-ка, — Тэнт с восхищением наблюдал, как Шарк с неожиданной ловкостью орудует тряпкой, вычищая застарелую грязь из-под раковины. — Наш генерал и полы может мыть не хуже, чем командовать армией!       Шарк не ответил, но почувствовал, как на его губы снова наплывает тот самый предательский полунамёк на улыбку. Он злился на себя за эту слабость, но остановиться не мог. Было приятно. Приятно делать что-то простое и видеть результат. Приятно, что его хвалят.       Наконец, когда тянуть было уже некуда, и комната сияла чистотой, Такл с удовлетворением окинул её взглядом.       — Ну вот и всё. Справились быстрее, чем я думал. Теперь…       — Подождите, — Шарк прервал его, прикладывая руку к виску с правдоподобным видом внезапной слабости. — У меня… немного кружится голова. От этих моющих средств, наверное. — Он сделал паузу, глядя на их мгновенно встревоженные лица. — Мне нужно немного посидеть. Прийти в себя.       Это была ложь, но ложь, сказанная вовремя. Эгоистичная часть его натуры кричала от унижения, что он, Шарк, вынужден симулировать недомогание. Но стратегическая часть холодно констатировала: цель достигнута.       — Конечно! — хором воскликнули близнецы.       Тэнт тут же подхватил его под руку, а Такл побежал за стаканом воды.       И вот он сидел на стуле в только что вычищенном номере, со стаканом воды в руке, под пристальными, заботливыми взглядами Тэнта и Такла. Он снова был в центре их внимания, в ловушке их обожания. Но на этот раз он сам захлопнул крышку, оттягивая время. Он смотрел в окно на серое небо человеческого мира и думал о том, что каждая минута этого притворства — это ещё один шаг к дому. И этот шаг приходилось делать, опираясь на плечи тех, от кого он так отчаянно хотел сбежать.       Шарк сделал несколько медленных, церемонных глотков, изображая восстанавливающегося человека. Каждая секунда была на счету.       — Может, переместимся в нашу комнату? — предложил Тэнт, его голос был полон заботы. — Там ты сможешь прилечь, здесь довольно пыльный воздух, несмотря на уборку.       При упоминании их комнаты по спине Шарка побежали ледяные мурашки. Комната, где стены помнили его слабость, а кровать — его позор. Но отказаться значило вызвать подозрения и ускорить их поиски.       — Хорошо… — неуверенно согласился он, делая вид, что с трудом поднимается на ноги.       Они тут же подхватили его под руки — Тэнт с одной стороны, Такл с другой — и повели по коридору, как драгоценный, но хрупкий груз. В их комнате его усадили на кровать, заботливо подоткнув под спину подушки. Тэнт принялся поправлять воображаемые складки на его рубашке, а Такл налил свежей воды с графина.       Шарк изображал слабость, закрывая глаза и делая глубокие вдохи, пока его мозг лихорадочно работал. Ему удалось выиграть минут пятнадцать, двадцать максимум. Но этого было катастрофически мало.       — Ладно, — нарушил тишину Такл, его практичный тон прозвучал как приговор. — Тэнт, оставайся с генералом. А я схожу, спрошу того постояльца, нужна ли ему уборка, а потом займусь нашим рыжим беглецом.       Сердце Шарка упало. Это был тупик. Он не мог физически удержать Такла здесь.       — Не надо, — тихо, но чётко произнёс Шарк, открывая глаза, — беспокоить его. Он… утром просил меня не тревожить его. Только подавать еду. Говорил, что очень занят.       Ложь выскользнула легко, подкреплённая отчаянием. Он смотрел на Такла, стараясь, чтобы его взгляд не дрогнул. Такл нахмурился, его проницательные глаза изучали Шарка. Он явно чувствовал, что что-то не так.       — Хм, — он хмыкнул, коротко и недоверчиво. — Ну что ж. Тогда я просто пойду поищу Кьюри.       Он развернулся и уже взялся за ручку двери, готовый шагнуть в коридор и приблизить катастрофу. Паника, острая и холодная, кольнула Шарка под рёбра.       — Постой! — его голос прозвучал резче, чем он планировал. Он заставил себя смягчить тон. — Мне… внезапно стало гораздо лучше. Голова прошла.       Такл застыл в дверном проёме, медленно поворачиваясь. Его взгляд был тяжёлым и полным сомнений.       — Это… замечательно, — произнёс он ровно и снова сделал движение, чтобы выйти.       — Погоди, — снова остановил его Шарк, отчаянно выискивая предлог. Его взгляд скользнул по Таклу, и он поймал себя на том, что видит лёгкий блеск пота на его смуглой коже после уборки. — Может… для начала ты примешь душ? Всё-таки после уборки ты наверняка вспотел.       Такл замер, затем медленно поднял руку и провёл по своему лбу, смахивая несуществующую каплю. Его губы тронула тень улыбки.       — В самом деле, вспотел, — согласился он, и в его глазах вспыхнул знакомый опасный огонёк. Он сделал шаг назад в комнату, захлопывая дверь. — Никак не могу привыкнуть к тому, что здесь надо так часто мыться… Ладно, я готов отвлечься на душ. Но при одном условии… — Его взгляд скользнул по фигуре Шарка. — …что ты составишь мне компанию, генерал.       — Эй! — Тэнт, до этого молча наблюдавший, вскочил с места, его лицо исказила гримаса ревности. — Это нечестно! Я тоже вспотел! Генерал должен помыться с нами обоими!       Шарк сидел на кровати, зажатый их голодными взглядами. Он чувствовал, как по его спине ползёт холодный пот, на этот раз — настоящий. Он стиснул зубы до хруста. Он оттягивал их от Кьюри, но цена этого оказалась куда выше, чем он предполагал. Он пытался выиграть время, а вместо этого загнал себя в ловушку, из которой, казалось, не было достойного выхода. Мысль о том, чтобы снова раздеться перед ними, позволить им прикасаться к себе в тесной, запотевающей кабине, была хуже любого боя. Но мысль о провале плана и заточении в этом мире на неопределенный срок была ещё ужаснее.       Атмосфера в комнате сгустилась, наполнившись немым требованием двух пар глаз и громким стуком сердца Шарка. Ему снова приходилось делать выбор пути, и обе дороги вели в ад.       Под давлением двух пар выжидающих глаз, полных голодного ожидания, Шарк сломался. Он сглотнул ком унижения, который встал у него в горле, и, посмотрев сперва на одного, потом на второго, угрюмо кивнул.       — Ладно, — это слово прозвучало как приговор. — Будь по-вашему.       Тэнт и Такл буквально вспыхнули от восторга. Такл резко щёлкнул замком на двери, запирая их в комнате. Тэнт, не теряя ни секунды, с лихорадочной поспешностью стянул с себя футболку, обнажая смуглые, гибкие мускулы. Он придвинулся к напряжённому, как струна, Шарку, и его пальцы потянулись к пуговицам его рубашки.       — Помочь тебе раздеться, генерал? — прошептал он, и в его голосе звенела нетерпеливая надежда.       Но Такл в мгновение ока оказался рядом, словно из ниоткуда. Его рука, быстрая и цепкая, впилась в мочку уха брата и дёрнула.       — Ай! — взвизгнул Тэнт.       — Что ты там говорил про нечестность?! — прошипел Такл, его глаза горели холодным огнём ревности. — Не вздумай снова прикоснуться к нему раньше меня!       — Я просто хотел помочь! — взвыл Тэнт, пытаясь вырваться.       Шарк, наблюдая за этой схваткой из-за права его раздеть, почувствовал приступ тошноты.       — Я сам! — выдохнул он резко, заставляя их замолчать. — Я сам справлюсь.       Он тяжело поднялся с кровати, чувствуя себя выставленным на всеобщее обозрение. Два пристальных, пожирающих взгляда следили за каждым его движением. Его пальцы, обычно такие ловкие и уверенные, дрожали, когда он взялся за первую пуговицу своей простой рубашки. Он расстёгивал их медленно, одну за другой, под оглушительную тишину, нарушаемую лишь тяжёлым дыханием близнецов. Каждый сантиметр обнажающейся бледной кожи под их голодными взглядами жёг его, как раскалённое железо. Он делал это, чтобы спасти план, и это ощущалось как самая дорогая и унизительная цена, которую ему когда-либо приходилось платить.       Шарк стоял, опустив взгляд, чувствуя, как холодный воздух комнаты касается обнажающейся кожи. Пуговицы расстёгивались с противным шорохом, каждая — как камень, падающий в бездну его унижения. Последняя… и рубашка безжизненно повисла на его плечах.       Он медленно стянул её, позволив ткани упасть на пол. Теперь он был обнажён до пояса, и ему хотелось провалиться сквозь землю. Две пары глаз с жадностью скользили по его торсу, по шрамам, по бледной коже, по соскам, и он чувствовал этот взгляд физически — будто у близнецов снова были их щупальца, и они касались до него со всех сторон.       — Брюки, — тихо, но настойчиво произнёс Такл. Его голос дрожал от сдерживаемого возбуждения.       Шарк кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его пальцы дрогнули, нащупывая бегунок. Молния расстегнулась с шипящим звуком. Он сделал глубокий вдох, собираясь с духом, чтобы стянуть их…       — Подожди.       Такл шагнул вперёд. Его рука легла на запястье Шарка, останавливая его. Генерал вздрогнул от прикосновения.       — Позволь мне, — прошептал Такл, его янтарные глаза были тёмными и бездонными. Это не была просьба. Это было требование.       Шарк замер, не в силах пошевелиться. Он чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Такл медленно, почти ритуально, присел на корточки перед ним. Его пальцы скользнули к поясу брюк.       — Н… нет… — вырвалось у Тэнта, но он не посмел вмешаться, заворожённый происходящим.       Генерал стоял, сжав кулаки, глядя в стену поверх головы Такла. Он чувствовал, как ткань скользит вниз по его бёдрам, обнажая всё больше кожи. Холодный ужас и странное, предательское ожидание смешались в нём в ядовитый коктейль. Он закрыл глаза, пытаясь отключиться, сбежать вглубь себя.       Но сбежать было некуда. Он чувствовал каждое прикосновение, каждый вздох, каждый взгляд. И понимал, что это — лишь начало того, что ему предстояло сделать за достижение его цели.       Шарк стоял, застыв, когда Такл медленно стянул с него брюки. Ткань мягко шуршала, скользя по коже, и вот он уже стоял лишь в тёмных боксёрах, чувствуя себя до жути уязвимым. Воздух в комнате казался густым и тяжёлым, наполненным напряжённым дыханием троих мужчин.       — Красив… как и всегда, — прошептал Тэнт, не в силах сдержаться. Его рука потянулась, чтобы коснуться обнажённого плеча Шарка, но Такл резко отвёл её.       — Вместе, — прорычал он, не отрывая взгляда от Шарка. — Всё по правилам.       Правила. Какие ещё правила? Мысль о том, что у этого унижения есть свой регламент, вызвала у Шарка новую волну ярости. Но он молчал, стиснув зубы.       Такл поднялся с корточек и жестом указал в сторону душа.       — Иди. Мы присоединимся, как разденемся.       Шарк кивнул, чувствуя, как его ноги ватными шагами несут его к заветной двери ванной. Он вошёл внутрь, ступил в душевую, включил воду и тут же почувствовал, как пространство вокруг него заполнилось. Тэнт и Такл втиснулись в тесную кабину, прижимаясь к нему с двух сторон. Их тела были прохладными и влажными, кожа гладкой, почти скользкой.       — Двигайся, — мягко, но настойчиво прошептал Такл ему на ухо, направляя его под струи воды.       Шарк подчинился. Горячие струи обрушились на него, смывая пот и пыль уборки, но не в силах смыть стыд. Он стоял, закрыв глаза, пока близнецы терли его спину и плечи мочалкой, их руки скользили по его коже с неприличной, властной нежностью.       — Повернись, — скомандовал Тэнт, и в его голосе слышалась дрожь.       Шарк медленно повернулся к ним лицом. Вода стекала по его лицу, смешиваясь с чем-то горьким и солёным на его губах. Он видел их голодные, сияющие глаза, их смуглые тела, прижимающиеся к его бледной коже. Он видел, как Тэнт протягивает руку, чтобы прикоснуться к его груди, а Такл в это время опускается перед ним на колени…       И в этот момент Шарк понял, что его сотрудничество с Кьюри — это сделка с дьяволом, где его тело стало разменной монетой. И он уже не знал, что в итоге окажется дороже: желанная свобода или его собственная, растоптанная гордость.       Вода продолжала омывать их, создавая иллюзию уединения в тесном, запотевшем пространстве. Руки близнецов скользили по его телу уже без намёка на нежность — теперь в их прикосновениях была жадная, требовательная уверенность.       Такл, стоя на коленях, прижался лицом к его животу, его губы обжигали поцелуями. Он провёл языком по нежной коже низа живота, заставляя Шарка вздрогнуть и податься вперёд, прямо навстречу Тэнту.       Тэнт воспользовался этим, прижавшись к нему вплотную. Его пальцы впились в мокрые волосы Шарка, откинув его голову назад.       — Ты ведь знал, что так будет, — прошептал он, и его голос был хриплым от желания. Он прижался своими губами к его, нагло врываясь внутрь языком.       Шарк не отвечал. Он позволил течению увлечь себя, отключив разум. Это было проще, чем сопротивляться. Проще, чем думать о том, что происходит. Он чувствовал, как Такл срывает с него последний барьер, и вот уже его член, напряжённый и предательски откликающийся на ласки, оказывается в горячем, влажном рту.       Он застонал, не в силах сдержаться. Звук был подхвачен рёвом воды и одобрительным шипением Тэнта, который отпустил его губы и прижался к его шее, оставляя новые отметины.       — Видишь? — Тэнт дышал ему в ухо, пока Такл работал ртом. — Твоё тело… оно хочет нас. А иначе почему ты снова позволил этому случиться?       Шарк молчал, уставившись в потолок, по которому стекали ручейки воды. Он ненавидел их. Ненавидел себя за эту слабость. Но когда Такл отступил, а Тэнт прижал его к своему мокрому телу, держа и приподнимая за бёдра, он не сопротивлялся. Шарк лишь послушно обхватил его ногами вокруг торса. И когда его ягодицы грубо раздвинул Такл, он лишь стиснул зубы.       — Доверься нам, — прошептал он, смазывая его вход пальцами, скользкими от мыла. — Мы не сделаем тебе больно, пока ты сам об этом не попросишь.       И это было самым унизительным. Они знали. Они видели его тёмную, мазохистскую сторону, которую он так тщательно скрывал ото всех, даже от себя. И использовали это против него.       Когда Такл вошёл в него сзади, Шарк вскрикнул — резко, громко, и в этом крике было не только боль, но и облегчение от того, что ожидание закончилось. Его тело обмякло, приняв вторжение. А когда Тэнт, придерживающий его, приник к его губам, жадно целуя его, заглушая его стоны, Шарк понял, что обратного пути нет. Он отдал им себя. Не только тело. Часть своей воли. Часть своей тьмы.       И в этом аду, под струями почти кипящей воды, между двумя телами, он нашёл своё новое, уродливое чистилище. Сцена стала хаотичным водоворотом тел, пара и подавленных стонов.       Такл, двигаясь в нём с методичной, почти хирургической точностью, одной рукой впивался пальцами в бедро Шарка, а другой обвивал его торс, лаская соски. Каждый толчок был выверенным и глубоким, заставляя генерала глухо стонать, цепляясь в скользкие плечи Тэнта и крепче сжимая его торс ногами.       — Видишь, как хорошо? А ты убегал, — шипел Такл ему в ухо, его голос был густым от концентрации. — Дошло наконец, что ты создан для нас? Создан для того, чтобы мы брали тебя. Впредь не смей прятаться.       Шарк не отвечал, лишь тяжело дышал, отдаваясь на волю ощущений, в которых боль и наслаждение сплелись в неразрывный клубок. Его собственное тело, предательски возбуждённое, требовало большего.       И тогда Тэнт, до этого момента лишь наблюдавший и ласкавший его губы, шею и плечи, нетерпеливо оттянул тело Шарка от брата.       — Моя очередь! — выдохнул он, и в его глазах горел восторг.       Такл, с неохотным рычанием, позволил стянуть с него генерала, и Шарк на мгновение почувствовал пустоту и прохладу. Но тут же Тэнт, более порывистый и менее скоординированный, прижал его спиной к стене, удерживая на весу. Его вход был более резким, менее подготовленным, вырвав у Шарка сдавленный крик.       — Прости, прости! — залепетал Тэнт, но его бёдра уже начали двигаться в своём, неровном ритме. Он плотно прижимал Шарка своим телом, словно боясь, что тот исчезнет. — Ты… ты просто не представляешь, как я…       Он не договорил, потеряв дар речи в волне собственного удовольствия. Его движения стали быстрее, глубже, и Шарк, уже не в силах сдерживаться, почти повис на его руках, его подбородок запрокинулся на плечо Тэнту.       Они менялись снова и снова. То Такл, с его холодной, унизительной эффективностью, то Тэнт, с его восторженной, почти болезненной нежностью. Они водили им, как марионеткой, поворачивая, переставляя, поднимая и отпуская, используя для взаимного удовольствия, и Шарк позволял это. В каком-то изгибе его измученного сознания это даже… нравилось. Нравилась эта полная потеря контроля, это разрушение его собственного могущества, эта отчаянная, животная близость, в которой не нужно было думать, нужно было только чувствовать.       Он стоял на дрожащих ногах лицом к стене, опираясь на локти, чувствуя, как один из них снова входит в него, и понимал, что эта сцена — не просто секс. Это — ритуал подчинения. И он, добровольно или нет, стал в нём главным участником.       Волна оргазма накрыла Шарка с сокрушительной силой, когда Тэнт, в очередной раз сменивший брата, развернул его к себе лицом и вошёл в него с особенно глубоким, почти болезненным толчком, прижимая его спиной к груди Такла. Всё тело генерала затряслось в немых судорогах, его крик застрял в горле, вырвавшись лишь сдавленным стоном.       Когда спазмы отступили, сил не осталось совсем. Ноги подкосились, и он начал оседать на скользкий пол, как подкошенный.       — Не могу… — выдохнул он, и это была чистая правда, лишённая даже унижения, лишь констатация полного физического истощения. — Не могу больше стоять…       Они подхватили его мгновенно — Тэнт с одной стороны, Такл с другой, — не дав упасть. Их движения были не грубыми, а удивительно слаженными и уверенными. Они помогли ему мягко опуститься на колени на мокрый кафель прямо перед собой.       Шарк тяжело дышал, его взгляд был затуманен паром, усталостью и отголосками оглушительной разрядки. Сознание плыло. Перед ним, в лёгкой дымке, вырисовывались два смуглых, блестящих от воды тела. Две половинки одного целого, два его навязчивых хранителя.       Две руки — одна с более тонкими, почти изящными пальцами Тэнта, и другая, с более широкой ладонью и цепкими пальцами Такла — опустились на его мокрые волосы с двух сторон. Прикосновение было тяжёлым, но не грубым, полным странного, почти благоговейного обладания.       Шарк смотрел на них, тяжело дыша, не находя в себе ни малейших сил отмахнуться. Он был пустой раковиной, выброшенной на берег после шторма.       Такл медленно согнулся, и его лицо оказалось в сантиметрах от Шарка. Властно, без вопроса, он придвинулся и захватил его губы в поцелуй. Шарк не сопротивлялся. Не было энергии даже на это. Губы Такла были твёрдыми и требовательными, его язык настойчиво проник в рот, лаская, исследуя, заявляя права. И к ужасу Шарка, его собственное тело откликнулось — он слабо, почти бессознательно, потянулся навстречу, его язык встретился с языком Такла в немом, усталом ответе. Ему хотелось, чтобы этот поцелуй поглотил его целиком, чтобы он растворился в этом моменте и ему больше не пришлось думать.       Тэнт тем временем нежно гладил его мокрое ухо, его голос прозвучал обиженно и вкрадчиво:       — Ты не можешь поступить с нами так несправедливо, генерал… Ты кончил. А мы ещё нет.       Шарк слышал его, но слова доносились как сквозь толщу воды. Он чувствовал себя вещью. Их драгоценной, желанной собственностью. Он таял под их прикосновениями, и эта слабость вызывала в нём волну такой яростной ненависти к самому себе, что он едва не задохнулся.       Такл, наконец, отпустил его губы, довольный и облизывающийся, как хищник, отведавший долгожданной добычи.       — Братец прав, — произнёс он, его голос был хриплым от возбуждения. — Раз уж у тебя нет сил стоять… ты вполне мог бы удовлетворить нас, оставаясь на коленях. Тебе не придётся даже двигаться.       Шарк перевёл взгляд с одного на другого, с их разгорячённых лиц на возбуждённые члены, находившиеся так близко от его губ. И он сразу всё понял. В его истощённом сознании не было места даже протесту. Была лишь усталая покорность и горькое осознание того, что для них он уже давно не генерал, а нечто большее и, одновременно, нечто меньшее.       Шарк на мгновение замер, его взгляд скользнул по напряжённым, готовым к действию членам, находившимся в сантиметрах от его губ. Внутри всё сжалось в ледяной комок от стыда и предстоящего унижения. Он видел их голодные, полные ожидания лица.       Словно в тумане, он медленно подался вперёд. Движение было лишено страсти — лишь покорность. Он выбрал Такла первым.       Его губы, холодные от воды, сначала лишь коснулись головки. Но затем… затем что-то щёлкнуло внутри. Глубинный, тёмный инстинкт, который он подавлял, начал просыпаться. Унижение, которое должно было жечь, стало разливаться по телу тёплой, тягучей волной. Его губы сомкнулись плотнее, а язык сам потянулся навстречу, желая вкуса чужой плоти.       Такл резко вздохнул, его пальцы впились в мокрые волосы Шарка.       — Да… вот так, — прошипел он. — Ты… просто нечто…       И Шарк погрузился в это. С каждым движением, с каждым стоном Такла над его головой, стыд отступал, замещаясь странным, извращённым удовлетворением. Быть на коленях. Чувствовать свою полную принадлежность им. Словно так и должно было быть. Словно он и вправду был создан для этого. Создан для них.       Вскоре его потянул за плечо Тэнт, и в его возмущённом голосе прозвучало нетерпение.       — Генерал, а как же я?       Шарк переключился на него с почти жадной готовностью. С Тэнтом всё было иначе — менее контролируемо, более эмоционально. Его порывистые, глубокие толчки заставляли Шарка давиться, слёзы выступали на глазах. И это было прекрасно. Боль, дискомфорт, полная потеря контроля — всё это сливалось в один ослепительный всполох наслаждения. Он уже не просто позволял — он участвовал, его язык работал в такт движениям Тэнта, его горло сжималось в нужные моменты, вырывая у того дикие, восторженные стоны.       — О боже… генерал… — лепетал Тэнт.       Они менялись снова и снова, и с каждой сменой Шарк погружался всё глубже в пучину своего темного наслаждения. Он ловил ртом Такла с почти животной настойчивостью, словно боялся, что его отнимут. А когда Тэнт, не в силах сдержаться, кончил ему в рот, Шарк с жадностью проглотил всё, наслаждаясь горьковатым вкусом и чувством полной, абсолютной подчинённости.       Когда за ним последовал Такл, Шарк уже не был пассивным участником. Он смотрел Таклу прямо в глаза, его собственный взгляд был затуманен не паром, а экстазом самоуничижения. Он принял его безвкусное семя как награду, как доказательство своей нужности в этой унизительной роли.       Он остался сидеть на коленях, тяжело дыша, но теперь в его опустошённости не было горечи. Была лишь странная, неприличная благодарность к тем, кто позволил ему упасть так низко и нашёл его в этом падении. А их руки, нежно моющие его волосы, чувствовались не как прикосновения тюремщиков, а как ласка тех, кто видел его самым настоящим — сломленным, тёмным, и всё равно желанным.       Когда с душем было покончено, они вышли, поддерживая Шарка под руки. Его ноги всё ещё дрожали, и он с отвращением осознавал, что это не только от истощения, но и от остаточного возбуждения. Он чувствовал себя разбитым, выжатым, как тряпка, и в то же время — странно удовлетворённым, почти умиротворённым. Эта внутренняя гармония раздражала его сильнее любой физической боли. Ему не должно было быть хорошо. Не после такого.       Они уложили его на простыню, и он не сопротивлялся, позволив своему телу обмякнуть. Мгновенно, словно две магнитные стрелки, Тэнт и Такл легли по бокам, прижимаясь к нему с двух сторон. Их кожа была прохладной и гладкой после душа.       Их губы, лёгкие и настойчивые, принялись исследовать его кожу — Тэнт целовал его плечо, оставляя следы нежных, почти щекотных прикосновений, а Такл приник к его ключице, его поцелуи были более влажными, более ощутимыми.       — Ты был таким прекрасным, — прошептал Тэнт прямо ему в ухо, и его горячее дыхание заставило Шарка вздрогнуть. — Такой послушный… такой наш.       — Выносливый, — добавил Такл, его губы скользнули к основанию шеи Шарка. — И такой… податливый. Только для нас.       Их шёпот, смесь восхищения и собственничества, обволакивал его, как тёплое одеяло. Шарк лежал с закрытыми глазами, слушая этот дуэт, и чувствовал, как остатки напряжения покидают его тело. Он ненавидел это чувство. Ненавидел себя за то, что тает под их прикосновениями, за то, что их слова находили отклик в той самой тёмной части его души, которую он так тщательно скрывал.       Но сопротивляться было бесполезно. Усталость и странное, добытое ценой унижения спокойствие перевешивали. Его рука бессознательно сдвинулась, и его пальцы встретились с пальцами Тэнта, лежащими рядом на простыне. Это было маленькое, почти невольное движение, но Тэнт замер, а затем сжал его пальцы в ответ с такой благоговейной нежностью, словно держал что-то хрупкое и бесценное.       Шарк не смотрел на них. Он просто лежал, зажатый между двумя телами, слушая их шёпот и чувствуя, как границы его «я» расплываются, растворяясь в этом симбиозе. Он был их господином. Он был их пленником. И в этот момент, к его величайшему стыду и смятению, он не мог сказать, где заканчивалась одна роль и начиналась другая.

***

      В то же время, в номере Натана, Кьюри тоже принимал душ. Натан, только что докурив у окна, зашёл в ванную, чтобы умыться. Он открыл кран, сунул руки под холодную струю и поднял взгляд на зеркало, висевшее прямо над раковиной.       В отражении его взгляд невольно, почти против его воли, скользнул к душевой кабине. Сквозь матовое стекло проступал изящный, гибкий силуэт Кьюри, очертания которого казались почти нереальными в клубах пара. Натан замер, заворожённый этим зрелищем.       В этот момент звук воды прекратился. Стеклянная дверь душа со скрипом открылась, и Кьюри вышел наружу, весь мокрый и сияющий. Капли воды скатывались по его безупречной коже, цепляясь за рыжие пряди волос и длинные ресницы. Он был красив, как сам дьявол, явившийся в обличье падшего ангела — опасный, соблазнительный и совершенно недосягаемый.       Натан замер в немом восхищении, не в силах отвести глаз.       Кьюри лениво обернул вокруг бёдер белое полотенце и подошёл к раковине, остановившись позади Натана. Их взгляды встретились в зеркале. Кьюри изучал отражение — свою собственную утончённую красоту и напряжённое, зачарованное лицо Натана, стоящего перед ним.       Внезапно губы Кьюри тронула лёгкая, задумчивая усмешка.       — Знаешь, — произнёс он, его голос был низким и бархатным после душа, — мы на удивление… хорошо смотримся вместе.       Натан вздрогнул, словно его поймали на чём-то постыдном. Он перевёл взгляд с Кьюри на собственное отражение — на своё испуганное, но преданное лицо, а затем снова на рыжеволосого красавца позади. И странное чувство гордости смешалось в нём с привычным страхом.       — Ты прав, — тихо согласился Натан, его голос прозвучал хрипло. — Мы… мы похожи на принца и принцессу-русалку из того диснеевского мультфильма. Ну знаешь, по сказке Андерсена…       Кьюри поднял бровь, его лицо выразило искреннее, неподдельное изумление.       — На русалку? — переспросил он с лёгким смешком. — Я понятия не имею, о чём ты.       Натан удивлённо моргнул.       — Как это? «Русалочка»! Её все видели! Все читали! Как это прошло мимо тебя?       Кьюри рассмеялся — звонко и беззаботно, словна Натан сказал нечто забавно-нелепое.       — Глупенький, — покачал головой Кьюри, проводя рукой по влажным волосам. — Там, откуда я родом, никто не любит сказки. У нас… другие развлечения.       Он произнёс это с такой лёгкой, непринуждённой таинственностью, что у Натана защемило сердце. Он снова с горечью осознал, как мало он на самом деле знает об этом существе, которое стало центром его вселенной. Но в тот момент, глядя на их общее отражение в зеркале, ему хотелось верить, что они и вправду были парой из какой-то сказки. Даже если его сказка была тёмной, опасной и совершенно не диснеевской.       Кьюри вышел из ванной, оставив за собой шлейф пара и аромата геля для душа. Натан, словно привязанный невидимой нитью, послушно последовал за ним. Пока он шёл, в его голове пронеслось воспоминание — обрывок разговора между Кьюри и тем угрюмым «дядей». Тогда прозвучало что-то о «возвращении домой». Тревожный вопрос, острый и холодный, вонзился в его сознание сам собой: «А я?..»       Кьюри уселся на край кровати, величественно откинув голову. Влажные рыжие пряди липкими змейками раскинулись по плечам.       — Вытри мне волосы, — скомандовал он, не глядя на Натана.       Тот тут же рванулся обратно в ванную, схватил мягкое полотенце и поспешил к кровати, ощущая себя и слугой, и преданным псом одновременно. Он встал на коленях за спиной Кьюри на кровати и принялся бережно вытирать его волосы.       Кьюри издал довольный гортанный звук и закрыл глаза.       — Забавно, — начал он, его голос был ленивым и задумчивым, — что ты упомянул именно русалку. Да ещё и принцессу. Расскажи мне, о чём эта история?       Натан на мгновение замер, полотенце в его руках застыло. Он не ожидал такого вопроса. Смущённо он принялся пересказывать, его слова были немного путаными, но искренними.       — Ну… там была русалочка. Младшая дочь морского царя. В мультфильме у неё такие же длинные рыжие волосы, как у тебя. Она… спасает принца с тонущего корабля и влюбляется в него. Но она ведь из другого мира, да? Чтобы быть с ним, она… — он замолчал, на секунду задумавшись, и поспешил дальше, — …она отдаёт свой голос морской ведьме в обмен на ноги. В сказке ходить по земле ей было больно, каждый шаг как по лезвиям. И если принц не женится на ней, она умрёт и превратится в морскую пену.       Он умолк, закончив свой неуклюжий пересказ. Кьюри слушал его с необычайным вниманием, не перебивая. Когда Натан закончил, в комнате повисла тишина. Затем Кьюри медленно открыл глаза. В них плескалась странная смесь насмешки и чего-то глубокого, почти болезненного.       — Интересно, — протянул он наконец, и его губы искривила язвительная улыбка. — Отдать голос… чтобы ходить по земле, чувствуя боль при каждом шаге. Глупая маленькая тварь. На что только не пойдёшь ради какой-то призрачной любви!       Натан растерялся от такой циничной оценки. В его душе, привыкшей к токсичным, но всё же чувственным отношениям, эти слова нашли болезненный отклик.       — А что… что плохого в том, чтобы любить? — тихо спросил он, заканчивая вытирать пряди Кьюри и невольно опускаясь рядом с ним на край кровати.       Кьюри повернул голову, его брови поползли вверх от возмущения этой внезапной фамильярностью. Но он замер, увидев выражение лица Натана. Тот сидел, уставившись в пространство, его черты были искажены не болью, а каким-то странным, будоражащим смятением, словно внутри него шла напряжённая внутренняя борьба.       И тогда Кьюри рассмеялся — громко, звонко, с искренним, почти детским весельем, которое редко можно было у него услышать.       — О, боги! — воскликнул он, откидываясь на спину. — Неужели? Неужели ты, мой верный, испуганный щенок, влюбился в меня?       Он смотрел на Натана, его глаза сияли смесью насмешки и внезапно вспыхнувшего любопытства. Это было неожиданно. Это было забавно. И, чёрт возьми, это было… лестно. Видеть, как это сломленное, запуганное существо осмеливается на такое неподдельное, глупое и опасное чувство. По отношению к нему.       Натан придвинул руку к лицу, закрыл ладонью глаза, словно пытаясь спрятаться от собственных мыслей и от пронзительного взгляда Кьюри.       — Я не знаю, — его голос прозвучал приглушённо и растерянно. — Это… очень странно. И, наверное, неправильно. Мне кажется… всё это, — он сделал неопределённый жест, охватывающий их обоих и комнату, — что-то временное. Оно… непременно превратится в морскую пену. Как любовь русалочки.       Он опустил руку, и его карие глаза, полные смятения, встретились с насмешливым зелёным взглядом Кьюри.       — Ведь ты собираешься вернуться домой, да? Я слышал. И я… я ведь тоже не могу вечно здесь прятаться. Мой корабль тонет, — он горько усмехнулся. — Нет, он уже давно утонул. А я отчаянно барахтаюсь на поверхности. За мной гонятя. Так что наша разлука неизбежна. И это… это будет естественно. Так и должно быть.       Он произносил это, словно пытаясь убедить самого себя. Но его голос дрогнул на последних словах, выдав всю глубину отчаяния.       — Но почему-то… — Натан сжал кулаки на коленях, — …почему-то, когда я думаю об этом, мне становится так тревожно. Так… пусто. Я не хочу, — выдохнул он, и в его шёпоте прозвучала почти детская обида, — я не хочу прощаться с тобой в ближайшем будущем. Я хочу, чтобы мы были рядом как можно дольше…       Это признание, такое наивное и такое искреннее, повисло в воздухе. Натан сидел, сгорбившись, ожидая насмешки, гнева, чего угодно. Он выставил свою самую уязвимую часть души на растерзание, и теперь ему оставалось только ждать, каким оружием воспользуется его дьявол.       Кьюри несколько секунд молча смотрел на Натана, его лицо выражало смесь презрения, любопытства и странного удовлетворения. Затем он рассмеялся, но негромко.       — Глупый щенок, — произнёс он, и в его голосе слышалась не только насмешка, но и некое подобие снисходительности. — Ты переживаешь из-за будущего, которое ещё не наступило. Это скучно. Если ты так боишься «морской пены», то наслаждайся тем, что есть сейчас. Ты — мой раб. Я — твой хозяин. Это единственная реальность, которая имеет значение. А что будет дальше… — он сделал многозначительную паузу, — …решу я. И если мне будет выгодно или просто захочется взять тебя с собой в этот «дом», о котором ты слышал, я это сделаю. А если нет… Ну, ты и сам знаешь сказку.       Натан вздрогнул от удивления. Он лучезарно посмотрел на Кьюри, и лицо его расплылось в широкой улыбке. В его глазах вспыхнула надежда, которую он уже было похоронил.       — П… правда? — выдохнул он. — Ты… ты мог бы взять меня с собой?       Кьюри отмахнулся с преувеличенной небрежностью.       — Я ничего не обещаю. Не забегай вперёд.       — А откуда ты родом? — устремился Натан дальше, подогретый этой крохой возможности. — Где этот твой дом?       Кьюри рассмеялся, коротко и сухо, и отвёл взгляд. Он не собирался погружаться в объяснения о подводном царстве, магии и прочих вещах, которые только напугали бы или окончательно сбили с толку этого человечка. Не сейчас. Разговоры с Натаном уже начали его утомлять, и привычное раздражение снова поднималось в груди. Но ему нужно было, чтобы Натан оставался эмоционально привязанным, послушным и преданным. Нужно было перевести разговор в нужное русло.       И тогда его взгляд снова заиграл опасным огоньком. Он повернулся к Натану.       — Скажи-ка мне, — его голос стал сладким и ядовитым, — если бы ты сам оказался на месте той русалочки… отдал бы ты что-то ценное взамен на возможность быть со своим «принцем»?       Натан опешил. Он не ожидал такого вопроса и на мгновение задумался, его брови сдвинулись.       — А… а что нужно отдавать? — неуверенно спросил он.       Кьюри оскалился в широкой, хищной ухмылке.       — О, самую малость. Всего-то свободу. Если ты отдашь её «колдунье», она, быть может, подарит тебе «ноги». — Он многозначительно посмотрел на Натана, наслаждаясь его непониманием.       Натан действительно не понял, к чём клонит Кьюри. Он лишь пожал плечами, и в его глазах читалась полная, безоговорочная готовность.       — Я и так одной ногой в тюрьме. Мне нечего терять, — просто ответил он. — И если ты говоришь о себе… то я готов пожертвовать всем, чтобы быть с тобой.       Он произнёс это без пафоса, как нечто само собой разумеющееся. И в этой простоте, в этой слепой готовности к саморазрушению, заключалась такая мощная сила, что даже Кьюри на мгновение стало не по себе. Он смотрел на этого человека, добровольно соглашающегося на рабство, и видел в нём не слабость, а нечто пугающее и… восхитительное. Это была идеальная преданность, выкованная из страха, одиночества и больной, всепоглощающей зависимости. И Кьюри знал, что будет использовать эту преданность до самого конца.       Кьюри восторженно ахнул, и его раздражение мгновенно растаяло, сменившись сияющей, почти что нежной милостью.       — Очаровательно! — просиял он, и в его глазах вспыхнули искорки настоящего, безудержного восторга.       Ответ Натана более чем удовлетворил его. Он был в полном восторге от того, во что ему удалось превратить этого потерянного, запутанного преступника-красавца всего за каких-то два дня. Из циничного и самоуверенного мачо он вылепил это — существо, готовое на всё, слепое в своей преданности, идеальную игрушку.       Он грациозно откинулся на кровать, его рыжие волосы раскинулись по подушке, словно языки пламени. Он поднял руки вверх, раскинув объятия, и его губы тронула ласковая, приглашающая улыбка.       — Иди сюда, — мягко скомандовал он, и в его голосе теперь не было ни капли яда, лишь бархатная нежность, от которой у Натана перехватило дыхание. — Я тебя приласкаю.       Натан, всё ещё ошеломлённый резкой сменой гнева на милость, на секунду замер. Затем, словно солнечный зайчик, пойманный в ловушку, он робко, почти не веря своему счастью, на четвереньках придвинулся к кровати, накрыл его обнажённое тело своим и осторожно устроился в этих распахнутых объятиях. Кьюри обвил его руками, прижал к своей прохладной груди и принялся нежно гладить его по спине, как будто усмиряя испуганное животное.       — Вот так, хороший мальчик, — шептал он ему в волосы, закрыв глаза и наслаждаясь тем, как трепетно замирает в его объятиях это сломленное и заново собранное им существо. — Всё хорошо. Ты мой. И пока ты будешь помнить об этом, всё будет хорошо.       И в этот момент, прижимая к себе Натана, Кьюри чувствовал себя не просто хозяином. Он чувствовал себя творцом, божеством, сумевшим обратить в свою веру самую безнадёжную душу. А Натан, уткнувшись лицом в его шею, просто закрыл глаза, растворяясь в этой опасной, дурманящей ласке, готовый простить все обиды и забыть все страхи ради одного такого мгновения.       Кьюри приоткрыл глаза и, глядя на растерянное лицо Натана, прижатого к его груди, тихо прошептал так, что его дыхание коснулось уха мужчины:       — Хочешь поцеловать меня?       Натан замер, словно его ударили током. Затем он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом, и его карие глаза загорелись решительным, почти отчаянным огнём.       — Хочу, — выдохнул он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Очень хочу.       Кьюри улыбнулся, видя это рвение. Эта жажда, это благоговение — именно так всё и должно было быть.       — Можно? — спросил Натан, всё ещё не веря своему счастью.       — Так уж и быть, — снисходительно позволил Кьюри, его губы растянулись в самодовольной ухмылке. — Можно.       Натан медленно приподнялся, опираясь на локти, и склонился над ухмыляющимся лицом Кьюри. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, было слышно в тишине комнаты. Он не мог поверить, что это происходит наяву. Он ждал подвоха — что Кьюри резко оттолкнёт его, вцепится в волосы, придушит… Но ничего не происходило. Кьюри лежал под ним смирно, как избалованный, но довольный кот, и лишь его насмешливый взгляд скользил по лицу Натана, смакуя каждую секунду его сомнений и надежды.       И тогда Натан перестал ждать. Он закрыл глаза и медленно, с трепетом, прикоснулся своими губами к губам Кьюри.       Их губы слились в поцелуе. Сначала это была лишь робкая, почти невесомая встреча. Но затем Кьюри ответил — не с агрессией, а с той самой снисходительной нежностью, что сводила Натана с ума. Его губы были мягкими и умелыми, они двигались медленно, словно давая Натану возможность запомнить каждое ощущение. Для Натана это был не просто поцелуй. Это была печать. Доказательство того, что он был не просто вещью, не просто рабом — он был желанным. Натан чувствовал, как по его телу разливается горячая волна, а в брюках становится тесно и некомфортно. Это было невозможно скрыть, да он и не пытался, полностью отдавшись жадному, неловкому поцелую.       Кьюри почувствовал это напряжение всем своим существом и тихо рассмеялся прямо в губы Натану, прерывая их контакт. Он мягко, но настойчиво оттолкнул его за плечи, отстраняя на несколько сантиметров, чтобы посмотреть в его лицо.       Глаза Натана были растеряны, губы — влажными и припухшими, а дыхание сбивалось. Он выглядел как утопающий, увидевший спасательный круг, но не знающий, как за него ухватиться.       Кьюри смотрел на него смеющимися, колючими глазами.       — Ну и ну, — произнёс он с притворным укором, — и когда это ты успел так возбудиться? У тебя встал, пёсик. Прямо как у неопытного сучонка.       Натан лишь тяжелее дышал, его щёки пылали. Он не знал, что должен отвечать. Должен ли он извиняться? Или, наоборот, настаивать?       Видя его немое замешательство, Кьюри хитро сощурил глаза, словно кот, готовящийся к игре с мышкой.       — Ну же, — его голос стал низким и соблазняющим. — Не стесняйся. Давай, попроси у меня. Попроси у меня то, что тебе сейчас так отчаянно нужно.       Он не предлагал. Он не приказывал. Он заставлял Натана просить. Унижаться. Озвучивать своё желание, делая себя ещё более уязвимым. И он наслаждался каждой секундой этой немой борьбы на лице своего «спасительного круга», который на самом деле был опасным водоворотом, затягивавшим Натана всё глубже.       Натан стоял на четвереньках, свисая над Кьюри, его плечи напряглись под тяжестью стыда и желания. Он не мог произнести ни слова, но его тело кричало за него. Он видел в глазах рыжего хозяина смесь насмешки и поощрения, и это сводило его с ума.       — Ну? — Кьюри мягко поддел его, и его палец провёл по линии напряжённой челюсти Натана. — Я жду. Или ты хочешь, чтобы я просто отвернулся и оставил тебя в таком неудобном положении?       — П-пожалуйста… — вырвалось наконец у Натана, и он тут же потупил взгляд, не в силах выдержать взгляд Кьюри.       — «Пожалуйста» что? — ядовито поинтересовался Кьюри с ничего непонимающим видом. — Будь точнее. Хозяин не любит неясностей.       Воздух выжег лёгкие Натана. Он сглотнул, чувствуя, как горит его лицо.       — Пожалуйста… коснись меня, — прошептал он, и эти слова показались ему самым унизительным и самым сладким признанием в его жизни.       Кьюри издал низкий, довольный звук, словно урчание большого хищника.       — Ну, раз ты так вежливо попросил… — он медленно, с преувеличенной небрежностью, прижал ладонь к выпуклости в брюках Натана.       Натан вздрогнул и издал сдавленный стон, его тело выгнулось навстречу прикосновению. Он был унижен, сломлен и никогда в жизни не был так возбуждён. Под насмешливым, властным взглядом Кьюри, он понял, что отдал бы за это прикосновение всё, что у него было. И что, возможно, он уже всё и отдал.       Кьюри с любопытством, граничащим с научным интересом, наблюдал за лицом Натана. Видеть, как на его глазах рождаются и борются стыд, отчаяние и желание, было завораживающе. Но сейчас его занимало нечто большее.       Делать это с тем, в ком по-настоящему, пусть и уродливо, зародились чувства по отношению к нему, — это было чем-то новым. Совершенно новым. Он никогда никого не любил. И его тоже… его тоже никогда никто не любил. Даже собственной матери было на него плевать. Та самая королева, его мать, заменяла то, чего не могла или не хотела ему дать, холодным металлом и сиянием камней. Она щедро отправляла ему огромные богатства, позволяя Кьюри распоряжаться ими как угодно, никак его не ограничивая и не наказывая, доверяя выстраивание этих самых границ своему старшему, «законному» сыну. Её равнодушие было таким же бездонным, как океанские впадины.       И теперь он встретил его. Запутанного, испуганного, сломленного человека, который смотрел на него так, словно он был не монстром, а спасением. Того, кто хотел быть с ним и был готов отдать за это всё, что у него было, и даже то, чего у него не было. Кьюри понимал, что, вероятно, этот человек находился в крайней степени отчаяния или безумства. Но… но это всё равно льстило. Дико, порочно льстило. Вызывало в нём бесконечный, жгучий интерес и… желание.       И сейчас, глядя на Натана, на его перекошенное мукой наслаждения лицо, на его сильное, податливое тело, Кьюри хотел его. По-настоящему. Он видел в нём не просто раба или собаку. Он видел в нём мужчину. Мужчину, который мог бы быть ему партнёром в этом танце тьмы, который он так любил. Пусть и партнёром, чью волю он сломал и переплавил в обожание.       Его пальцы, до этого игриво и небрежно ласкавшие Натана, сменили давление. Прикосновение стало не просто властным, а… заинтересованным и глубоким. Он притянул Натана за воротник ближе, и его следующий поцелуй был уже лишён насмешки. В нём была жадность. Жажда не просто подчинения, а взаимности. Пусть и выстраданной, больной, рождённой в аду, — но взаимности. Впервые в жизни Кьюри почувствовал, что он не просто берёт. Он получает что-то обратно. И этот новый вкус оказался самым сильным наркотиком из всех, что он пробовал.       Разорвав поцелуй, Кьюри томно задышал, его глаза, ещё секунду назад полные неожиданной глубины, снова стали острыми и властными. Он возбуждённо смотрел на Натана, и в его взгляде не было места для обсуждения.       — Возьми меня, — произнёс он приказным тоном, от которого воздух в комнате словно застыл. — Трахни прямо сейчас.       Натан замер с открытым ртом. Его мозг, уже отравленный желанием и обожанием, отказывался обрабатывать эти слова. По его лицу расплылась широкая, почти идиотская улыбка, и он начал что-то невнятно мямлить, запинаясь и не в силах вымолвить ни одного членораздельного слова. Он просто не мог поверить, что это происходит.       Кьюри нахмурился. Его терпение, всегда тонкое, лопнуло. Он резко притянул Натана к себе за рубашку, заставив того чуть не упасть на него грудью.       — Я сказал, трахни меня, — повторил он, и каждый звук в его голосе был отточен, как лезвие. — Не заставляй меня ждать.       Этот тон, этот взгляд, не оставляющий пространства для сомнений, наконец пронзил туман в голове Натана. Он вздрогнул, как от удара, приподнялся с обнаженного тела, и его руки, дрожащие и неуверенные, потянулись к застёжке своих брюк. Он торопился, путаясь в собственных пальцах, и вот наконец ткань спустилась, обнажив его возбуждённый, твёрдый член. Он стоял на коленях перед Кьюри, почти не дыша, смотря на него широко раскрытыми глазами, полными благоговейного ужаса и пожирающего желания, готовый выполнить любой приказ своего повелителя.       Кьюри с насмешливым видом раздвинул ноги, открываясь перед Натаном с вызывающей беззащитностью. Тот, всё ещё пьяный от разрешения и приказа, немедленно принял исходную позицию, встав над ним на четвереньки. Он прижался твёрдым, пульсирующим членом к Кьюри и принялся аккуратно тереться, смазывая его смазкой, что сочилась из его головки. Движения были робкими, почти нерешительными, полными благоговейного страха.       Кьюри тем временем расстегнул рубашку Натана и просунул руки под грубую ткань. Его длинные, изящные пальцы впились в горячую кожу спины Натана, оставляя на ней тонкие красные полосы. Боль, смешанная с невероятным возбуждением, заставила Натана тихо заскулить, но он не прекратил своих движений, продолжая тереться и понемногу, с мучительной медлительностью, просовывать внутрь лишь самый кончик.       — Кончай медлить, шевелись! — рявкнул Кьюри, но его голос сорвался на хрип. Его собственное тело предавало его — член стоял колом, влажный и требовательный, а внутри всё сжималось в сладком, нетерпеливом ожидании. Вид этой нерешительности, этой почти молитвенной осторожности, сводил его с ума.       Услышав этот срыв, Натан кивнул, его лицо исказила гримаса решимости. Он сделал глубокий вдох и одним резким, уверенным рывком вошёл в Кьюри до самого основания.       Глухой, сдавленный стон вырвался из груди Кьюри, но его губы растянулись в широкой, торжествующей улыбке. Его тело выгнулось навстречу этому вторжению, жадное и благодарное.       — Вот так… — прошипел он, его пальцы впились в спину Натана ещё сильнее, притягивая его ближе. — Вот так, хороший мальчик. Наконец-то.       Кьюри выгнул спину, его ноги обвились вокруг бёдер Натана, впиваясь пятками в его ягодицы. Он почувствовал, как член внутри начал двигаться, аккуратно, словно боясь причинить боль.       — Быстрее, — его голос был хриплым и прерывистым. — Ты что, уснул? Я сказал, быстрее!       Натан, всё ещё немного робкий, но подстёгиваемый его приказами, ускорил ритм. Его движения были ещё неуверенными, но в них появилась новая, отчаянная сила. Каждый толчок заставлял Кьюри издавать короткий, довольный вздох.       — Да… вот так… — Кьюри запрокинул голову, его рыжие волосы раскидались по подушке. — Но это всё ещё слабо! Я не чувствую тебя! Докажи, что ты мужчина, а не испуганный щенок!       Эти слова, как удар хлыста, заставили Натана вздрогнуть. В его глазах вспыхнула решимость, смешанная с желанием угодить. Он наклонился ниже, почти прижимаясь грудью к Кьюри, и начал двигаться с новой, почти животной яростью. Его бёдра работали как поршни, вгоняя его глубоко внутрь с силой, от которой у Кьюри перехватывало дыхание.       — Да! — крикнул Кьюри, его пальцы впились в простыни. — Вот теперь… теперь я тебя чувствую!       Он был ненасытен. Каждые несколько минут он требовал больше — больше скорости, больше глубины, больше грубости. Он подсказывал Натану, как изменить угол, куда положить руки, как дышать. И Натан, весь в поту, с разгорячённым лицом, послушно выполнял каждую команду, находя странное, извращённое удовольствие в этой полной потере контроля и в восторженных стонах своего повелителя.       В какой-то момент Кьюри обвил руками шею Натана и притянул его к себе в поцелуе — жадном, влажном, полном вкуса пота и одобрения.       — Не останавливайся, — прошептал он прямо в его губы, его глаза горели одержимостью. — Кончай, когда я тебе скажу. А до тех пор… трахай меня, как свою сучку.       Натан, захлёбываясь смесью стонов и тяжёлого дыхания, повинуясь приказу, продолжал двигаться с нарастающей силой. Казалось, сама комната дрожала в такт их яростному ритму.       — Грубее! — требовал Кьюри, его ногти оставляли новые красные полосы на спине Натана. — Я не хрустальная кукла! Покажи мне, на что ты способен!       Этот вызов зажёг в Натане последние остатки сдерживаемой страсти. Он оторвался от Кьюри, встал на колени, резко развернул его и с силой вдавил лицом в матрас. Новый угол, новая глубина. Кьюри вскрикнул — не от боли, а от восторга, его пальцы сжали складки простыни.       — Да! Вот так! Именно так! — его голос был приглушён тканью, но в нём слышалась пьянящая победа.       Натан, ведомый этим одобрением, уже не сдерживался. Он держал Кьюри за бёдра, его движения стали резкими, почти неистовыми. Он был инструментом в этой игре, и он оттачивал своё мастерство с каждым толчком, стремясь вызвать тот самый срывающийся, хриплый стон, который говорил ему, что он всё делает правильно.       Кьюри больше не отдавал приказов словами. Его тело само говорило за него — выгибаясь навстречу, сжимаясь внутри, каждый мускул напряжённый и отзывчивый. Он был вихрем, а Натан — его послушным смерчем, затягивающим их обоих всё глубже в омут сладострастия. И в этом хаосе, в этом полном подчинении чужой воле, Натан, наконец, нашёл ту самую, долгожданную свободу — свободу от мыслей, от страхов, от всего, кроме всепоглощающего «здесь и сейчас».       Внезапно Кьюри упёрся руками в постель, резко перевернулся, с легкостью вырвав контроль из рук ошеломленного Натана. Ухватившись за его рубашку, он уложил своего раба на кровать вверх лицом. Теперь он оказался сверху, оседлав его с властной ухмылкой.       — Это было чертовски хорошо. Но я тут главный, — прошипел он, опускаясь на него так глубоко, что у Натана потемнело в глазах.       Рыжие волосы Кьюри, мокрые от пота, липли к его вискам, а глаза пылали одержимостью. Он двигался с размашистой, почти хищной грацией, полностью контролируя каждый их совместный вздох, каждый стон. Его руки впились в грудь Натана, прижимая того к кровати.       — Ты видишь? — его голос был низким и густым, как мёд, смешанный с ядом. — Это я использую тебя. Это я решаю, как глубоко ты войдёшь, как долго это продлится.       Натан мог лишь закатывать глаза, его руки беспомощно скользили по бёдрам Кьюри, не в силах ничего изменить, но и не желая ничего менять. Он был пленником, игрушкой, и это осознание сводило его с ума сильнее любой ласки.       Кьюри наклонился, его губы коснулись уха Натана.       — А теперь… кончай. Прямо сейчас. Я приказываю.       И его тело сжалось вокруг Натана с такой силой, с такой неоспоримой властью, что тому ничего не оставалось, кроме как подчиниться, проваливаясь в пучину спазмов, которые, казалось, выворачивали его наизнанку. А Кьюри, наблюдая за его лицом, искажённым экстазом, чувствовал, как его собственная кульминация накатывает волной — не столько физической, сколько от осознания этой абсолютной, тотальной власти над другим существом.       Натан с рычанием выполнил приказ, его тело затряслось в финальных судорогах, выжимая из себя последние капли наслаждения. Кьюри, чувствуя горячие пульсации внутри, издал низкий, победный стон и тоже достиг пика, его семя горячими полосами растеклось по животу Натана.       Он рухнул на него, не в силах держаться дальше, их мокрые от пота тела слиплись. В комнате стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием.       Через несколько мгновений Кьюри с неохотой приподнялся, его взгляд был мутным от удовлетворения, ноги дрожали, но в глубине глаз всё ещё плясали острые искорки власти. Он провёл пальцем по смеси их семени на животе Натана и с лёгкой усмешкой размазал её.       — Неплохо, — прошептал он хрипло. — Для первого раза.       Он слез с Натана и, не глядя на него, направился в ванную. Дверь закрылась, и вскоре послышался шум воды.       Натан лежал неподвижно, чувствуя, как бьётся его сердце. Он был опустошён, разбит и абсолютно счастлив. Его мир сузился до этой комнаты, до этого запаха, до эха прикосновений Кьюри на его коже. Он понимал, что стал добровольным пленником, рабом, игрушкой. И в этот момент, слушая шум воды за дверью, он не желал для себя иной участи.