Чешуйчатый приятель

      Придя в себя, Райан инстинктивно упёрся ладонью в грудь Нио и резко оттолкнул его. Тот отступил на шаг, пошатнувшись. Его глаза — мутного и странного, неопределённого цвета между голубым и зелёным — отчаянно, почти безумно смотрели на Райана. На длинных, пышных белых ресницах дрожали и готовы были упасть тяжёлые, солёные капли.       — Ч-что это такое? — выпалил Райан, его голос дрожал и срывался, язык заплетался. — Что ты тут устроил?       Нио не отвечал. Он просто пристально смотрел на него, его грудь быстро вздымалась под грязной и мокрой футболкой. Воздуха в тесноте ванной, казалось, стало мало на них двоих.       — Мы… мы едва знакомы, — плотнее прижавшись к холодной стене спиной, пробормотал Райан. Отступать было некуда. — Зачем… зачем разбрасываться поцелуями?       Он был смущён до глубины души. Горячая краска залила его щёки и шею. Его глаза, избегая прямого взгляда Нио, нервно бегали по ванной — по полу, по каплям на зеркале, по дрожащим рукам Нио, по его мокрой футболке. Он чувствовал себя загнанным в угол, атакованным с той стороны, с которой не ожидал.       И тогда Нио снова сделал шаг вперёд. Не стремительный, а медленный, неумолимый. Он поднял обе руки и взял Райана за лицо. Его пальцы, холодные и влажные, прижались к вискам, ладони — к щекам, заставляя того поднять голову и смотреть прямо в глаза.       Райан замер, парализованный этим внезапным, властным захватом. Он вынужден был смотреть. Видеть в этих глазах не просьбу, а требование. Видеть всю боль, отчаяние, стыд и то самое химическое, чёртово возбуждение, которое искажало реальность.       Нио вздрогнул, когда заговорил, но его голос, хоть и тихий, прозвучал с леденящей, обречённой решимостью:       — Райан… — он сглотнул, его пальцы слегка сжались. — Переспи со мной. Пожалуйста.       Слова повисли в воздухе, простые, страшные и невероятно откровенные. Это не было предложением. Это была мольба, вывернутая наизнанку, превращённая в крик отчаяния. Не «давай», не «я хочу», а «пожалуйста». Возьми на себя этот акт разрушения, будь тем, кто довершит начатое ядом и его собственной испорченностью. Стань соучастником его падения, потому что ты один понимаешь, каково это — быть уродом.       Райан смотрел в эти глаза, чувствовал холод пальцев на своей пылающей коже, и внутри у него всё оборвалось. Его собственная боль, его собственные извращённые желания, которые он только что яростно выплёскивал как укор, теперь отражались обратно в этом взгляде, но в десять раз концентрированнее, отравленные химикатами и готовые на всё. Он был в ловушке не только в этой ванной, но и в зеркале собственного, только что озвученного, прошлого.       Райан закрыл глаза, пытаясь отгородиться от этого взгляда, от этого требования. Он стиснул зубы, чувствуя, как жар стыда и смущения поднимается к его ушам.       — Это просто… яд, — выдавил он сквозь зубы, обращаясь больше к самому себе, чем к Нио. — Отрава. Нужно просто переждать, Нио. Не делай глупостей.       Но Нио его не слушал. Он снова вцепился губами в его губы, на этот раз более жадно, более отчаянно. Райан всхлипнул от неожиданности — коротко, глухо. Нио прижал его к стене всем телом, продолжая этот неумелый, влажный, солёный поцелуй. Его руки всё ещё сжимали лицо Райана.       И Райан… чувствовал. Как его собственное тело, вопреки воле, вопреки разуму, откликается. Как по нему растекается волна жара, центром которой было это неуклюжее, требовательное прикосновение. Этот хрупкий, загадочный парень привлёк его с первого взгляда. Райан, который привык смотреть сквозь людей, видеть в них помехи или угрозы, в тот вечер, войдя в отель, то и дело цеплял взглядом Нио. Ему казалось, он никогда не видел настолько… неземного лица. Таких белых, как первый снег, волос, которые казались ненастоящими. И таких прозрачных глаз, больших и пугающих в своей открытости.       Он накрыл ладони Нио на своих щеках своими собственными руками — не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать. Потом вырвался из поцелуя, откинув голову назад, ударившись затылком о кафель. Его тело тяжело дышало.       — Не хочу тебя разочаровывать… Но я… девственник, — выпалил он, и слова прозвучали глупо, по-детски, но в них была последняя, жалкая попытка создать хоть какую-то преграду, напомнить о нелепости происходящего.       Нио вздрогнул, его пальцы на мгновение ослабили хватку.       — Ничего страшного, — прошептал он, и в его голосе вдруг прорвалась какая-то странная, хрупкая нежность сквозь отчаяние. — Я тоже.       Райан вздрогнул сильнее, как от удара. Он отвёл взгляд в сторону, к кружке на полу. Его лицо пылало от смущения, но в нём также читалось и раздражение — на ситуацию, на себя, на эту абсурдную исповедь.       — П-прекрасно, — прошипел он. — Просто замечательно. Я смутно представляю, как это вообще — секс двух парней-девственников.       Нио смутился, его брови поползли вверх в немом вопросе.       — Почему? — тихо спросил он.       Райан закатил глаза, будто обращаясь к небесам за помощью, которых тут явно не было.       — Потому что кто-то должен быть сверху, — буркнул он, озвучивая самую примитивную, самую техническую проблему, которая вдруг показалась неразрешимой в этом водовороте эмоций, яда и взаимного признания в уродстве.       Повисла неловкая, почти комичная пауза. Они стояли, прижатые к стене и друг к другу, мокрые, дрожащие, возбуждённые и смертельно смущённые, обсуждая соитие, как будто это была школьная лабораторная работа, а не акт отчаяния и странного взаимного влечения поздней ночью в ванной, после попытки саморазрушения одного из них. Абсурдность ситуации достигла своего пика, и в этом абсурде было что-то разряжающее.       Нио замер, его тело дрожало не только от остатков химии, но и от этого нового, острого нетерпения, смешанного со стыдом. В его глазах вспыхнула надежда — наивная, детская, ужасно неуместная в этой ситуации.       — Но… но должен же быть какой-то выход, — прошептал он, как будто речь шла о сложной головоломке, а не о предстоящем акте. — Ты ведь… разбираешься в этом…       Райан замялся. Он отвёл взгляд в сторону, к кафельной стене, чувствуя, как горит лицо. Он понял, о чём речь. О тех самых ночных походах. О его собственном, гораздо более чудовищном преступлении.       Райан кивнул, коротко и резко, не глядя на него.       — Кое-что… можно сделать. Но не здесь. Идём на кровать. — Его голос звучал хрипло, но твёрдо. Он взял на себя роль того, кто знает, куда двигаться дальше, пусть даже этот путь был тёмным и позорным.       Нио кивнул, быстро, с готовностью. Они вышли из ванной и осторожно, как по минному полю, перешагнули через осколки разбитой кружки.       — Закрой дверь, — приказал Райан, уже разворачиваясь к кровати, его голос был лишён прежней неуверенности, в нём звучала решимость заглушить смущение действием.       Нио поспешил выполнить, щёлкнув замком. Звук наглухо отрезал их от остального мира, от Тиарнака и Рэя за стеной, от Джиниана на диване внизу, от всех моральных норм и здравого смысла.       Пока Нио возился с дверью, Райан, стоя спиной к нему, робко, почти с отвращением стянул с себя верх и бросил на пол. Затем замер, его руки застыли на поясе брюк. Следующий шаг казался непреодолимой пропастью.       Нио подошёл к нему. Не говоря ни слова, он снял с себя свою мокрую футболку, обнажив бледную, почти хрупкую грудь и тонкие ключицы.       — Почему ты замер? — тихо спросил он, и в его голосе не было насмешки, лишь любопытство и та же щемящая неловкость.       Райан смущённо отвёл взгляд в сторону, к тумбочке Джиниана.       — Ничего. Просто… неловко.       — Тогда я первый, — сказал Нио, и в этом была странная смесь застенчивости и отчаяния. Он и сам горел от стыда, но под ним клокотала острая, животная необходимость в этой близости, в физическом подтверждении того, что он не один в своей испорченности. Он быстро скинул пижамные штаны и трусы, стоя перед Райаном совершенно обнажённым, дрожа от холода и волнения.       Райан кротко, почти краем глаза посмотрел вниз и тут же резко отвёл взгляд в сторону, как будто его ужалили. Его щёки пылали.       — Что-то… не так? — робко спросил Нио, неуверенно прикрываясь руками.       Райан стиснул зубы, покачал головой.       — Нет… Просто… — он сглотнул, и слова вырвались против его воли, тихие, сдавленные: — У тебя… больше, чем у Рэя.       Нио вздрогнул, не понимая, хорошо это или плохо, комплимент это или констатация пугающего факта. Он не успел ничего сказать, потому что Райан, будто подгоняемый этим сравнением и желанием покончить с неловкостью, быстрыми, резкими движениями скинул с себя брюки, а затем и бельё. Он стоял теперь так же обнажённый, съёжившийся, его тело напряжено, а плечи подняты к ушам. Он выглядел не монстром, испортившим жизнь брату, а просто запуганным, очень молодым человеком, который не знает, что делать дальше.       Нио рассматривал его. Его взгляд, сначала робкий, стал более смелым, жаждущим. Он видел не просто тело — он видел родственную душу в своей падшести. И животное желание, подогретое ядом и отчаянием, вспыхнуло с новой силой. Он сделал шаг вперёд, закрывая расстояние. Его рука, всё ещё холодная, поднялась и взяла Райана за подбородок, мягко, но настойчиво повернув его лицо к себе, заставляя встретить свой взгляд. В темноте комнаты их глаза, полные стыда, страха, вопросов и неутолимой потребности, встретились снова. Теперь уже не было пути назад.       — Про что… ты там говорил? — прошептал он, его взгляд скользнул вниз, к их обнажённым телам, и снова вернулся к лицу Райана, ища понимания.       Райан кивнул, коротко и резко, как бы отсекая дальнейшие вопросы. Его глаза были тёмными, полными сложной смеси стыда, решимости и какого-то странного, циничного расчёта. Он был на знакомой, пусть и отвратительной, территории.       — Ложись на бок. Лучше… по диагонали. — Его голос звучал как инструкция. Техническая, лишённая романтики, но ясная.       Нио отпустил его подбородок и, послушно, почти с облегчением от того, что кто-то взял управление на себя, развернулся и лёг на край широкой кровати. Он лег на бок, вытянувшись по диагонали, как велел Райан. Его тело напряглось в ожидании, а сердце колотилось где-то в горле.       Райан залез на кровать следом. Его движения были целеустремлёнными, лишёнными нежности. Он устроился зеркально Нио, так что их тела образовали две параллельные линии, но голова одного оказалась у паха другого. Член Нио, возбуждённый и тёплый, теперь находился в сантиметрах от лица Райана. А его собственный — перед лицом Нио.       Райан повернул голову, его взгляд встретился с растерянным взглядом Нио, который смотрел на него снизу вверх, лёжа на боку.       — Понял? — спросил Райан, и в его голосе прозвучала та же усталая, знающая всё циничность.       Нио слегка оторопел, его глаза стали ещё больше. Он кивнул, с трудом сглотнув. Понял. Поза была одновременно интимной и отстранённой, страстной и лишённой поцелуев. И в этом был свой горький смысл.       И тогда Райан, не дожидаясь больше, пододвинулся. Его движения не были медленными или соблазняющими. Он взял член Нио в рот резко, уверенно, глубоко, одним движением, как будто хотел поскорее покончить с этой частью дела. У него был опыт — горький, вымученный, нежеланный, но опыт. Он знал, как обхватить губами, как создать вакуум, как двигать языком. Он делал это агрессивно, почти яростно, как бы вымещая на этом акте всю свою накопленную злость на себя, на брата, на эту ночь, на этого странного парня с белыми волосами, который заставил его почувствовать что-то похожее на понимание.       Нио вздрогнул всем телом и издал сдавленный, хриплый стон. Его пальцы вцепились в простыню. Ощущение было оглушительным, всепоглощающим. Это был не ласка, а мощная, требовательная атака на его чувства. И это было именно то, что ему было нужно. Он растаял, его сознание сузилось до точки контакта, до влажного жара, до нарастающей, невыносимой сладости, которая вытесняла на время весь стыд и боль.       Райан продолжал, его ритм был неумолимым. Потом он резко оторвался, оставив Нио на грани, задыхающегося и дезориентированного. Его губы блестели.       — Нио, — выдохнул он хрипло, его голос был полон вызова. — Делай то же самое.       Нио, всё ещё дрожа от шока и наслаждения, послушался. Его взгляд упал на член Райана, стоящий так близко. Он был меньше, чем его собственный, но вид его, тёплый и напряжённый, вызывал в Нио странную смесь желания и той же потребности что-то доказать. Он не умел. Его движение было неуверенным, робким. Он лишь коснулся кончика губами, затем языком, пробуя на вкус солёную кожу. Это было неловко, неискусно.       Райан фыркнул — звук, полный нетерпения и какого-то горького превосходства.       — Не так, — прошипел он. — Смелее. Бери глубже. И соси.       Нио кивнул, смущённый, но покорный. Он сделал то, что просили. Он взял его в рот, стараясь повторить те агрессивные, глубокие движения, которые только что испытал на себе. Он делал это неумело, иногда задевая зубами, но с отчаянным старанием. И постепенно, под влиянием инструкций Райана — резких, коротких: «да вот так», «глубже», «языком» — и под воздействием собственного нарастающего возбуждения от того, что он сам делает это, его движения стали более уверенными.       Они лежали, сплетённые в этой немой, взаимной услуге. Звуки в комнате были влажными, сдавленными, животными. Не было слов любви, не было поцелуев в губы. Был только обмен — яда на опыт, отчаяния на понимание. Каждый был одновременно и дающим, и принимающим. Они спасали друг друга от одиночества в своём уродстве самым прямым, самым примитивным и самым запретным способом, который знали — или учились знать — в эту долгую, нескончаемую ночь.       Вскоре Райан почувствовал знакомое, неумолимое сжатие внизу живота, нарастающую волну, которую уже было не остановить. Его движения стали резче, отрывистее. Он отпустил член Нио изо рта, чтобы иметь возможность говорить, его голос прозвучал хрипло, сдавленно:       — Я… скоро… Лучше вытащи… Или я… сделаю это тебе в рот.       Это предупреждение было последней попыткой провести хоть какую-то границу в этом акте тотального смешения. Он сам ненавидел этот вкус, это ощущение чужой потери контроля у себя во рту, которое он когда-то вызывал у брата. Он пытался уберечь от этого Нио, как бы странно это ни звучало в контексте всего происходящего.       Но Нио его не слушал. Или слушал, но понял по-своему. Вместо того чтобы отстраниться, он, движимый инстинктом, глупым упрямством или желанием принять всё, абсолютно всё, что может дать этот момент, начал двигаться активнее. Его губы сжались плотнее, движения языка стали более целеустремлёнными. Он не выпускал его.       — Нио, чёрт… — Райан сжался всем телом, стиснул зубы, пытаясь оттянуть неизбежное. — Подожди… Кончу тебе в рот, слышишь?       Но было уже поздно. Предупреждение превратилось в пророчество. Волна накрыла его, сметая все остатки контроля. Его тело выгнулось в судороге, член толкнулся в горло, и он кончил, мощно и безвозвратно, прямо в сжимающий, принимающий рот Нио.       Тишину разорвал его собственный, сдавленный стон — смесь наслаждения, стыда и полного поражения. Он чувствовал, как его сперма наполняет чужой рот, как Нио слегка подавился, но не отстранился, а лишь сильнее сжал губы, словно боясь упустить хоть каплю этой связи.       Когда спазмы стихли, Райан остался лежать, тяжело дыша, его тело было покрыто холодным потом. Он чувствовал себя опустошённым — физически и морально.       Нио наконец отстранился. Он откашлялся, и тонкая струйка белой, вязкой жидкости вытекла из уголка его рта, пролилась на простыню, оставив мокрое пятно. Он вытер рот тыльной стороной ладони, его глаза были широко раскрыты, в них читался шок от содеянного и странное, глубокое удовлетворение.       Райан томно перевёл взгляд на член Нио, который всё ещё стоял твёрдо и влажно перед его лицом, ожидая своего завершения. Он вздохнул, глубоко и шумно, и без лишних слов, уже без той яростной агрессии, но с той же методичной решимостью, снова наклонился, чтобы довести начатое до конца, чтобы этот странный, грязный договор между двумя уродцами был исполнен до последней буквы.       Внезапно тёплая рука Нио опустилась на бедро Райана, лаская его ягодицу, мягко, но ощутимо сжимая мышцу.       Райан вздрогнул, как от удара током. Он резко приподнялся на локте, оторвавшись от члена Нио, и уставился на него широко раскрытыми, полными немого вопроса глазами. Нио встретил его взгляд. Его глаза, уже не мутные от слёз, а ясные, почти спокойные, смотрели прямо на Райана с какой-то новой, странной решимостью.       — Я… я уже кончил, — пробормотал Райан, его голос прозвучал хрипло и смущённо. — Тебе не обязательно… меня трогать.       Но Нио проигнорировал его слова. Он приподнялся на кровати, перевернулся и изменил положение, так что теперь они лежали не голова к паху, а лицом к лицу, почти касаясь носами. Их дыхание смешалось — тяжёлое, спёртое, пахнущее сексом и слезами.       — Знаешь, — тихо, почти задумчиво произнёс Нио, глядя прямо в глаза Райана, — мне кажется… я мог бы попробовать… Ну. Быть сверху.       Райан вздрогнул снова, на этот раз от чистой, немой неожиданности. Его мозг, ещё затуманенный оргазмом и всей этой каруселью событий, забарахлил.       — Ч-что? Нет, это… это слишком… неожиданно. Я не… я не уверен. Я не готов…       Его слова бежали впереди мысли, путались и ложились бессвязной грудой возражений. Он смотрел в это близкое, доверчивое лицо с белыми ресницами и не мог понять. Где тот робкий, забитый парень, который только что пытался отравиться из-за неразделённой любви? Почему сейчас, с ним, Райаном, Нио был так… спокоен? Так прямо выражал свои желания?       Нио, не слушая его лепета, продолжал, и в его голосе звучала простая, наивная логика:       — А ещё, я бы очень хотел видеть твоё лицо.       Райан смотрел на него, и смущение в нём начало медленно сменяться другим чувством — острым пониманием. Он видел, как Нио сейчас, в эту секунду, с ним, не был робким. Он был открытым. Прямым. Почти… равным. Он тянулся к Райану не с обожанием снизу вверх, как к Джиниану, а сбоку. На одном уровне.       «Он чувствует себя со мной на равных, — молнией пронеслось в голове у Райана. — Потому что я… такой же испорченный. Такой же урод. Мы признались друг другу в самом плохом. У нас нет друг перед другом секретов и нет иллюзий. Поэтому он не боится. Поэтому он может вот так просто сказать… что хочет быть сверху. И видеть моё лицо.»       Это осознание ударило его с неожиданной силой. Для Нио он был не объектом страха или поклонения, а… союзником в падении. И в этой роли Нио обрёл какую-то странную, искажённую уверенность. Ту самую, которой ему так не хватало, чтобы поговорить с Джинианом.       И Райан не мог решить, хорошо это или плохо. С одной стороны, это было ужасно. Их связь строилась на взаимном признании в уродстве. С другой… в этой связи не было лжи. Не было той токсичной иерархии, что была у него с Рэем или у Нио с Джи. Здесь был просто… договор двух сломленных существ о временном перемирии в виде физической близости.       Он молча смотрел в глаза Нио, ища в них подвох, насмешку, манипуляцию. Но видел лишь ту же самую, почти детскую прямоту и то же самое отчаяние, которое искало выхода не в яде, а в этом, в контакте с тем, кто понимает.       — Ты… серьёзно? — наконец выдавил он, его голос был тихим и лишённым прежней ярости.       Нио просто кивнул. Его рука снова легла на бедро Райана, слегка погладила его — неуверенно, вопросительно.       Райан закрыл глаза. Он чувствовал усталость всего мира. Но также чувствовал и ту самую ответственность, которую нечаянно на себя взвалил. Он привёл этого идиота в порядок после отравления. Он стал первым, кто выслушал его исповедь. Первым, кто увидел его настоящего. И теперь, видимо, должен был стать первым и в этом.       Он снова открыл глаза и кивнул. Коротко. Почти невидимо. Но этого было достаточно. Это было не согласие от желания, а согласие от понимания. От той странной, новой роли, в которой он нечаянно оказался — не монстра, не жертвы, а чего-то среднего. Соучастника. И, возможно, единственного человека, перед которым Нио не чувствовал себя ниже.       Райан медленно перевернулся на спину, его движения были скованными, будто механическими. Он улёгся, уставившись в потолок, в пятно от уличного фонаря. Его лицо, от ушей до шеи, было покрыто густым, смущённым румянцем. Он не смотрел на Нио, его взгляд был прикован трескающейся штукатурке над кроватью, а пальцы сильно вцепились в простыню.       Нио склонился над ним, замер на мгновение, словно созерцая эту картину — Райана, лежащего под ним, напряжённого, уязвимого и невероятно далёкого от того наглого, язвительного парня, каким он пытался казаться. Его взгляд, томный и полный странной смеси желания и чего-то похожего на нежность, скользнул по его лицу, по линии сжатой челюсти, по тонкой шее, по выступающим ключицам.       Потом Нио поднял руку. Он посмотрел на свой палец, затем, не отрывая взгляда от Райана, медленно, намеренно облизнул его. Слюна смешалась с остатками спермы, сделав палец скользким и липким. Жест был одновременно отвратительным и невероятно интимным.       Одной рукой он мягко, но уверенно подхватил Райана под бедро, приподнимая его, помогая ему принять нужную позу. Другой рукой, с тем самым влажным пальцем, он прильнул к его промежности, нежно, почти исследующе нащупывая сквозь мышечное напряжение нужную, скрытую точку.       Райан вздрогнул всем телом, как от прикосновения к раскалённому металлу. Он непроизвольно поджался, его мышцы живота и бёдер напряглись в один тугой, защитный комок.       Нио замер. Он поднял глаза от своих действий к лицу Райана и, увидев там гримасу боли и страха, а не желания, мягко прошептал:       — Я думаю… тебе лучше расслабиться. — Его голос звучал не как приказ или насмешка, а как совет, полный заботы и даже какого-то удивления. Он, кажется, сам осознавал абсурдность того, что он сейчас кого-то успокаивает, но в этой роли ему было удивительно комфортно.       Райан сглотнул. Он заставил себя перевести взгляд с потолка на Нио. Увидел в его глазах не торжество, а ту же самую неуверенность и желание сделать всё «правильно», чтобы не причинить боль. Это странным образом успокоило.       — Я… постараюсь, — выдавил он, и его голос прозвучал хрипло, срываясь. Он сделал усилие, медленно выдыхая, пытаясь сознательно разжать те мышцы, что свело судорогой.       Нио кивнул, ободряюще, и снова сосредоточился. Его палец, всё ещё влажный, снова прикоснулся, на этот раз нежно и настойчиво. Он начал медленно, с бесконечным терпением, вводить средний палец внутрь, внимательно следя за каждым изменением в выражении лица Райана, за каждым вздохом, каждым движением его тела.       Напряжение в маленькой комнате было почти осязаемым, разрываемым на две противоположные части. С одной стороны — смущение и робкая, вымученная податливость Райана. С другой — сконцентрированная, почти болезненная нежность Нио, который, несмотря на своё собственное тело, изнывающее от желания, двигался с невероятным, выверенным терпением.       Кончик его пальца внутри Райана двигался медленно, исследующе, не делая резких движений. Взгляд Нио был прикован не к их соединённым телам, а к лицу Райана. Он ловил каждую гримасу, каждое изменение дыхания, каждое подрагивание век. Для него это было важнее собственного возбуждения — убедиться, что он не причиняет боли. Или, по крайней мере, минимизировать её.       Райан лежал, зажмурившись, его лицо было искажено сложной смесью стыда, непривычных ощущений и попытки контролировать своё тело. Он чувствовал странное, непривычное давление внутри, сухость, несмотря на влажность пальца.       — Б-больше… — наконец выдавил он, не открывая глаз, его голос был хриплым от сдерживаемого дыхания. — Слюны. Используй… больше. Иначе… будет больно.       Нио тут же кивнул, хотя Райан этого не видел. Он не стал убирать палец. Вместо этого он склонился ниже, его лицо оказалось совсем рядом с местом их соединения. Он высунул язык — розовый, влажный — и кончик его едва ли не коснулся собственного пальца у самого входа в тело Райана. Тёплая, обильная слюна стекала с его языка прямо на палец, делая скольжение более плавным.       Райан вздрогнул от неожиданного, тёплого ощущения близости языка и от нового ощущения облегчения внутри. Он тяжело дышал, его грудь быстро вздымалась. Он кусал губу, чтобы сдержать стон, который рвался наружу от этого сочетания неловкой заботы и нарастающего, чуждого удовольствия.       Ободрённый, Нио снова начал двигать пальцем, на этот пытаясь проникнуть немного глубже, осторожно растягивая напряжённые мышцы. Он вводил палец медленно, миллиметр за миллиметром, внимательно наблюдая за реакцией.       И когда он достиг новой глубины, Райан не выдержал. Его тело дёрнулось, как от удара током. Он ахнул, его глаза широко распахнулись. Он инстинктивно впился пальцами в плечи Нио, не отталкивая, а скорее цепляясь, упираясь, пытаясь найти точку опоры в этом головокружительном, пугающем ощущении вторжения. Всё его тело затрепетало — мелкой, предательской дрожью, в которой смешались боль, шок и первые, робкие искры чего-то, что было на это совсем не похоже.       Нио замер, его палец оставался внутри, но он перестал двигаться. Его собственное дыхание также участилось. Он смотрел на Райана, на его широко раскрытые, полные немого ужаса и вопроса глаза, на его побелевшие костяшки пальцев, впившихся в его кожу.       — Больно? — прошептал он, и в его голосе была искренняя тревога.       Райан не мог ответить. Он лишь сжал веки, сглотнул и, всё ещё дрожа, медленно, почти незаметно, покачал головой. Не «нет». Но и не «да». Скорее: «Не знаю. Продолжай. Но будь осторожен.» И Нио, кажется, понял этот немой язык. Он наклонился и, не убирая пальца, коснулся губами ключицы Райана — жест утешения, странный и нежный в этой греховной обстановке, прежде чем снова, с удвоенной осторожностью, продолжить свою медленную, терпеливую подготовку.       Нио работал одним пальцем долго, с почти хирургическим терпением, пока мышцы Райана не начали хоть немного поддаваться, не стали менее похожими на стальную ловушку. Только тогда он осмелился на большее. Он замедлил движение и, всё ещё глядя в лицо Райана, спросил тихо, почти шёпотом, полный неуверенности:       — Можно… можно попробовать ввести второй?       Райан смущённо стиснул зубы. Он отвёл взгляд в сторону, к стене, чувствуя, как жар стыда снова заливает его щёки. Но внутри уже не было прежнего панического сопротивления. Была усталость и какое-то странное, вымученное доверие к этим медленным, осторожным рукам. Он кротко, едва заметно кивнул.       Но, вместо того чтобы сразу действовать, Нио придвинулся ближе. Он подобрался так, что их лица снова оказались в сантиметрах друг от друга. И посмотрел на Райана. Не на его тело, а прямо в глаза.       Райан, удивлённый этой паузой, перевёл на него взгляд. И замер.       В полумраке комнаты, в свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь занавеску, Нио выглядел… иным. Не тем испуганным, плачущим юношей, не тем отчаявшимся существом, пытающимся отравиться. Его лицо, обычно такое бледное и закрытое, сейчас было раскрепощённым. На нём читалась глубокая, почти болезненная концентрация, смешанная с трепетной нежностью. Белые ресницы отбрасывали тени на щёки, губы были слегка приоткрыты от учащённого дыхания. В его глазах горел не только остаточный огонь яда, но и что-то иное — осознание своей силы в этой ситуации, ответственности, и… странной, неземной красоты этого момента. Он выглядел хрупким и бесконечно мощным одновременно.       У Райана захватило дух. Его рот сам собой приоткрылся от немого изумления. Сердце, которое только что колотилось от страха и стыда, теперь застучало с новой, дикой силой, но уже по другой причине. Он смотрел на это лицо, на эту внезапно открывшуюся красоту в самом центре их совместного падения, и его потянуло вперёд, как магнитом.       Он подался лицом навстречу. Их губы встретились снова. Но это был уже не тот отчаянный, солёный поцелуй в ванной. Это было медленное, нежное, почти исследующее соединение. Райан искал в нём подтверждение тому, что видит, а Нио отвечал тихим, благодарным принятием.       И в тот самый миг, когда их дыхание смешалось в поцелуе, Нио, не прерывая его, начал медленно, с бесконечной осторожностью, протискивать внутрь второй палец. Осторожно раздвигая, растягивая напряжённые мышцы в стороны.       Райан простонал — низко, сдавленно, — но звук был поглощён их поцелуем. Это была не столько боль, сколько ощущение невероятной полноты, давления, которое граничило с непереносимым, но в контексте этого нежного поцелуя казалось… уместным. Даже желанным.       Их тела ниже тоже нашли свой ритм. Возбуждённый член Нио, всё ещё сочащийся смазкой, прижимался к стоящему снова, к удивлению Райана, члену. Тёплые, скользкие они тёрлись друг о друга, пачкая животы и бёдра смесью их выделений. Смесь их смазок — липкая, тёплая — стекала вниз по промежности Райана, образуя влажную дорожку, которая вела прямиком к тому месту, где пальцы Нио встречались с его телом, обеспечивая дополнительное, природное скольжение.       Они были связаны теперь на всех уровнях — губами, пальцами, чреслами — в этом тихом, тёмном убежище от всего мира, создавая свою собственную, искажённую, но искреннюю форму близости из обломков своих сломанных жизней.       Они целовались долго, теряя счёт времени. Для Райана мир сузился до тёплой темноты за его закрытыми веками, до влажного прикосновения губ Нио, до его прерывистого, горячего дыхания на своей коже. Он и не заметил, как внутри него два пальца Нио начали двигаться свободнее — уже не просто растягивая, а исследуя, находя чувствительные точки, работая на всю свою длину с новой, уверенной силой.       Он не заметил, как его собственные бёдра, сначала зажатые и неподвижные, начали отвечать едва уловимыми, инстинктивными движениями, подстраиваясь под ритм, задаваемый изнутри. Он не заметил, как его член, прижатый к животу Нио, начал вздрагивать и пульсировать от каждого трения их скользкой кожи, от каждого глубокого толчка пальцев внутри, отсылая по телу волны всё более яркого, неконтролируемого удовольствия.              Напряжение, страх, стыд — всё это растворилось, уступив место странной, тягучей истоме. Тело Райана было полностью расслаблено, податливо в этих бесконечно терпеливых и нежных руках. Он перестал контролировать, перестал думать. Он просто был — здесь, сейчас, в этом акте взаимного утешения и взаимного падения. И тихо, смущённо, но уже без прежнего ужаса, он ждал. Ждал, когда же Нио, который так заботливо и тщательно готовил его, приступит к следующему, неизбежному и пугающе желанному этапу. Дыхание его замерло в предвкушении, смешанном с последними крохами стыда, которые уже не имели власти над его распалённой плотью и уставшей душой.       Нио медленно отстранился, разорвав поцелуй. Он приподнялся, снова склонившись над Райаном, и внимательно, глубоко заглянул ему в глаза, как бы ища окончательного подтверждения, последнего «да» или «нет». Воздух между ними звенел от напряжения.       — Я хочу… войти, — прошептал он, и его голос был хриплым от желания и волнения. — Ты не… не против?       Райан смотрел на него снизу вверх. В этих бледных глазах он уже не видел угрозы, а видел ту же самую неуверенность, тот же страх причинить боль, что и в себе. И что-то ещё — хрупкую, рвущуюся наружу нежность, которую он, кажется, сам же и пробудил в этом странном существе. Он приподнял голову, приблизил свои губы к губам Нио и выдохнул в них тихое, почти беззвучное, но абсолютно ясное:       — Да.       Это было всё, что нужно. Пальцы Нио, тёплые и влажные, медленно, почти нерешительно, покинули его тело, оставив после себя ощущение пустоты и странной, зияющей готовности. Нио дрожал — мелкой, непрекращающейся дрожью нетерпения, волнения и осознания того, что происходит. Он пристроился между ног Райана, прижал к его входу свой член — влажный, скользкий от их смешавшихся смазок, твёрдый и пульсирующий.       Он озабоченно, с предельной концентрацией упёрся взглядом в место их соединения, будто силой воли пытаясь сделать этот процесс безболезненным. И начал входить. Медленно. Невыносимо медленно.       Его дыхание тут же участилось, стало прерывистым. Он почувствовал, как напряжённые, но уже подготовленные стенки тела Райана обхватывают его, сжимают в тугом, горячем кольце. Сердце его затрепетало в груди от этого ощущения. И он увлёкся. Захлестнутый волной возбуждения, оглушённый этой близостью, он вошёл чуть быстрее, чуть резче, чем планировал — не грубо, но достаточно, чтобы преодолеть последний барьер одним решительным толчком.       Райан вздрогнул всем телом, как от удара. Его спина выгнулась неестественной дугой, отрываясь от кровати. Он инстинктивно зажал рот обеими руками, чтобы заглушить вырвавшийся наружу стон — низкий, сдавленный, полный шока, боли. Глаза его на мгновение потеряли фокус.       Нио встрепенулся, как ошпаренный. Вся его страсть мгновенно сменилась леденящим ужасом.       — Прости! Я… я не хотел! Больно? Я остановлюсь… — он залепетал, пытаясь отстраниться, его лицо исказилось мукой.       Но Райан, всё ещё дыша через силу, покачал головой. Он опустил руки с лица, обнажив покусанные, дрожащие губы.       — Нет… всё… всё в порядке, — выдохнул он, и голос его, хоть и дрожал, звучал твёрже, чем можно было ожидать. — Просто… дай секунду. Привыкнуть.       Он закрыл глаза, сосредоточившись на дыхании, на этом новом, всепоглощающем ощущении полноты, которое постепенно вытесняло острую боль, превращая её в глухое, тяжёлое, но уже не невыносимое давление.       Подождав немного в тишине, нарушаемой лишь их тяжёлым дыханием, Нио робко спросил, прикоснувшись губами к виску Райана:       — Как ты?       — Всё… хорошо, — выдохнул Райан, и в его голосе уже не было паники. — Можешь… продолжать. Но… осторожнее.       Нио кивнул два раза, быстро. Затем одной рукой, нежной, но уверенной, он снова подхватил ногу Райана под бедро и мягко отодвинул её в сторону, приподнимая и открывая доступ ещё больше. Он медленно, с величайшей осторожностью, двинулся назад, почти полностью выходя, а затем так же медленно подался вперёд, снова заполняя его. Райан вздрогнул, его тело отозвалось глубоким, сдавленным вздохом — уже не от боли, а от интенсивности ощущения, от этой новой, невероятной близости.       Нио, почувствовав это, вновь приблизился к его лицу. Он не стал целовать его в губы. Вместо этого он двинулся к уху, его горячее дыхание обожгло кожу, и он прошептал, и в его голосе звучала и просьба, и предложение утешения:       — Ты можешь… обнять меня. Если хочешь…       Райан кивнул, не говоря ни слова. Его руки поднялись и обвили шею Нио — сначала робко, потом крепче, находя опору в этом тёплом, дрожащем теле над собой. Почувствовав это объятие, Нио как будто окончательно отпустил последние остатки страха. Он прижался губами к его шее, не целуя, а просто касаясь, оставляя там тёплые, влажные следы своего дыхания. Райан поднял голову, подставив шею ещё больше, и растаял под этими немыми, бессловесными ласками.       И тогда бёдра Нио снова пришли в движение. Короткие, медленные, почти трепетные толчки. Не для собственного удовольствия, а для того, чтобы дать Райану привыкнуть, найти свой ритм, превратить боль и неловкость во что-то иное. Каждое движение было вопросом и проверкой, на которую тело Райана отвечало всё менее вздрагивающе и всё более податливо.       Они не говорили. Звуками были лишь прерывистое дыхание, тихие шорохи простыни и редкие, приглушённые Райаном вздохи, которые постепенно теряли оттенок боли, наполняясь чем-то глухим, тёплым и незнакомым. В этой тихой, тёмной комнате, среди следов слёз, яда и разбитой кружки, они, два сломленных, не умеющих любить правильно человека, нашли свой собственный, корявый и болезненный, но единственно возможный для них способ быть вместе — не в страсти, а в этой хрупкой, выстраданной нежности и взаимном понимании самого тёмного в себе.       Постепенно, с каждым осторожным, проверяющим движением, тело Райана привыкало. Напряжение спадало, уступая место новым, незнакомым ощущениям — глубокому давлению, трению, которое из раздражающего стало вызывать странное, глухое тепло, расходящееся по низу живота. Почувствовав эту перемену, эту податливость и даже лёгкий ответный толчок бедрами, Нио осторожно, почти нерешительно, начал ускорять темп. Короткие, трепетные движения сменились более уверенными, длинными. Он всё ещё был внимателен, сверяя каждое изменение с дыханием и мимикой Райана, но позволил себе немного больше. Позволил телу, разгорячённому афродизиаком и этой новой, захватывающей близостью, двигаться так, как оно хотело.       Темп нарастал. Медленно, но неумолимо. Скорость росла, толчки становились глубже, мощнее. И тогда из груди Нио начали вырываться тихие, сдавленные постанывания — негромкие, прерывистые, идеально попадающие в ритм движений его бёдер. Это были звуки чистой, животной отдачи, сброшенного контроля, накопленного желания.       Им вторили, почти в унисон, другие звуки — хриплые, более глухие вздохи Райана. От этого нарастающего, всепоглощающего чувства, от этой чудовищной, невозможной близости с кем-то, кто понимал его самое дно. Он крепче впился пальцами в спину Нио, притягивая его к себе, пытаясь сократить и без того несуществующую дистанцию, как будто желая вобрать его в себя целиком.       Нио в ответ лишь сильнее прижался губами к его шее, к ключицам, уже не просто касаясь, а лаская, покусывая, оставляя на бледной коже влажные, горячие следы. Это был немой диалог тел, полный спутанных эмоций — благодарности, жалости, желания и той странной ответственности, которая родилась между ними в эту ночь.       И тогда, на пике этого нарастающего ритма, случилось нечто, чего Райан не ожидал. Внутри него, глубоко, что-то сжалось, а затем запульсировало — серией мощных, неконтролируемых спазмов, отличных от обычного оргазма. Это было ощущение полной, абсолютной сдачи, внутреннего разряда, который вырвался наружу помимо его воли. Он протяжно взвыл, подался бёдрами навстречу и кончил так ярко, что в ушах что-то зазвенело.       Этот внутренний трепет, эта пульсация, переданная через плотное соединение их тел, стала последней каплей для Нио. Его собственный контроль, и так висевший на волоске, порвался окончательно. Он не просто кончил — он потерял себя. Его тело вздрогнуло в одной, последней, глубокой судороге, он вскрикнул — тихо, но отчаянно, — зарывшись лицом в шею Райана, и обмяк всем своим весом, всё ещё находясь внутри, дрожа мелкими, остаточными конвульсиями.       Наступила тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым, спутанным дыханием и грохотом крови в ушах. Они лежали сплетённые, липкие от пота и других жидкостей, абсолютно опустошённые, сбитые с толку, но в каком-то странном, немом согласии. Акт, начавшийся как акт отчаяния и взаимного использования, закончился как нечто иное — как совместное падение в бездну, из которой они, возможно, выберутся уже не в одиночку. Или не выберутся никогда. Но пока что они просто были вместе — два сломленных человека, нашедших в самом тёмном уголке друг друга временное, хрупкое и страшное убежище.

***

      Серый утренний свет лежал на комнате, как пепел. Райан первым нарушил тишину, его голос был тихим, но ясным в этой хрупкой реальности после бури.       — Я не хочу, чтобы это было на один раз, — сказал он, не глядя на Нио, а уставившись в потолок, как будто признавался самому себе. — То, что было ночью… У меня такого никогда не было… И я не только… о сексе.       Он перевернулся на бок, чтобы видеть его лицо. В его взгляде не было расчёта, только глубокая, неуверенная надежда и щемящая потребность.       — Но я знаю, что у тебя в голове каша. Из-за него. И… мне не всё равно… Что ты будешь делать?       Нио отвёл взгляд к стене. Казалось, в нём не осталось сил даже на эмоции.       — Ничего, — выдохнул он. — Нет смысла. Вообще ничего не буду больше делать.       И тут в Райане заговорила его собственная, выстраданная, искаженная правда о любви и внимании. Он не стал спорить. Он согласился, но наполнил это согласие своим смыслом.       — Может, ты и прав, — тихо сказал Райан, и его рука, почти невольно, потянулась и легла поверх одеяла рядом с рукой Нио — не хватая, а просто находясь рядом. — Может, и правда нет смысла… для него что-то делать.       Он сделал паузу, подбирая слова, которые для него были не оружием, а самой настоящей правдой.       — Джиниан не видит, как ты на него смотришь, Нио. И я очень сомневаюсь, что увидит. — В голосе Райана прозвучала не злорадная усмешка, а горькое, понимающее недоумение. — Ты для него… не то же самое, что он для тебя. Эта связь, которой ты хочешь, между вами… Она невозможна. Я это вижу. Я это чувствую. Да и… не стоит оно того, Нио. Не стоит ни твоих слёз, ни этой… этой пытки над собой.       Он говорил это с такой убеждённостью, потому что для него самого это был кричаще очевидный факт. Как можно не видеть того, кто тебя так отчаянно любит? Для Райана, чья собственная любовь была замешана на навязчивости и эгоизме, невидение Джи было самым страшным преступлением. И он искренне хотел оградить Нио от этой боли — той самой, которую знал сам.       — Ты говоришь «нет смысла», — продолжил он, и его голос стал ещё тише, почти заговорщицким. — А я думаю… смысл просто в другом месте. Не там, где тебя не видят.       Он не сказал «со мной». Он даже, возможно, сам до конца не осознавал, что подразумевает именно это. Но его вся поза, его прикосновение, его взгляд — всё кричало об этом. Он предлагал не альянс обиженных, а альтернативу. Глупую, грешную, ненормальную, но альтернативу, где они видят друг друга. Где их уродство — общий язык. Где не нужно притворяться или ждать взгляда, который никогда не упадёт на тебя.       Нио вздрогнул. Он медленно перевёл взгляд с стены на лицо Райана. И в его пустых глазах что-то дрогнуло. Это не было озарением или согласием. Это было признанием — да, кто-то видит. Видит самую суть его боли. И не осуждает её, а… принимает как данность. Более того, возмущается за него. Эта защита, пусть и странная, эгоистичная, была первым лучом какого-то тепла в его ледяном, беспросветном мире после вчерашней катастрофы.       Он был тронут, потому что его, наконец, поняли на том самом, примитивном, болезненном уровне, на котором он сейчас существовал. И Райан, увидев эту дрожь в глазах, эту крошечную ответную искру, почувствовал сокрушительное облегчение и прилив той самой, грешной, но единственно знакомой ему нежности. Он хотел, чтобы Нио выбрал его. Выбрал их общий тёмный угол, где они могли бы быть вместе — не идеальными, не нормальными, но хотя бы видящими друг друга.       Райан, поймав свой же собственный взгляд и осознав всю тяжесть и внезапность сказанного, смущённо отвёл глаза в сторону. Щёки его покрылись лёгким румянцем.       — Извини, — пробормотал он, — это… я не знаю, почему говорю такое. Мы же знакомы… меньше суток. — В этой фразе была его собственная растерянность перед силой чувств, которые он не мог контролировать и едва понимал.       — Не извиняйся, — тихо, но твёрдо сказал Нио.       Его голос звучал не громче, но в нём появилась какая-то новая, хрупкая определённость. Райан посмотрел на него. И тогда, набравшись смелости, выдохнул то, что крутилось у него в голове с самого вчерашнего вечера:       — Ты… ты мне… сразу понравился! Когда я вошёл вчера. Такое… странное, белое, тихое, как облачко. И глаза, как у испуганного зверька. Я таких не видел.       Он сказал это почти шёпотом, как признание в самом страшном и самом прекрасном. Не как комплимент, а как констатацию факта, который для него был так же неоспорим, как его собственная испорченность.       Нио слушал, и по его бледному, измученному лицу медленно, как первый лучик сквозь толщу льда, поползла улыбка. Не широкая, не счастливая, а крошечная, усталая, но настоящая. Она дрогнула на его губах и коснулась уголков глаз, сделав их на миг менее пустыми.       — Спасибо, Райан, — прошептал он. — За всё. За вчера. За… за то, что не дал мне совершить глупость. За то, что понял. — Он сделал паузу, собираясь с духом, а затем добавил, и в его голосе прозвучала не клятва, а скорее решение, принятое уставшим человеком, который наконец увидел перед собой хоть какую-то дорогу: — Я постараюсь. Постараюсь забыть о нём. Чтобы… чтобы быть рядом с тобой.       Это не было страстным признанием в любви. Это было предложение перемирия с самим собой и согласие на новый, пусть и тёмный, союз. Он выбирал видимость, понимание и грешную близость Райана над невидимостью, безразличием и недостижимым идеалом Джиниана.       Райан замер, услышав это. В его груди что-то ёкнуло — остро, болезненно-сладко. Он не добивался такого обещания, он лишь надеялся. И эта надежда, материализовавшись в словах, была одновременно и пугающей, и самой желанной вещью на свете. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и снова улёгся на спину, глядя в потолок, но теперь его рука под одеялом нашла руку Нио и сжала её.       Они лежали так в тишине, слушая, как за стенами начинается жизнь отеля — скрип ступеней, дальний голос Чарли, шум воды. Их мир сузился до этой комнаты, до этой кровати, до этого тихого соглашения между двумя душами, которые нашли друг в друге не спасение, а пристанище. И пока что этого было вполне достаточно.