Чешуйчатый приятель

      Джиниан сидел за стойкой, лениво перелистывая потрёпанный журнал с пожелтевшими фотографиями и подписями, оставленными постояльцами прошлых лет. Все уже разошлись по своим номерам. Бумага на столе пахла пылью и забвением. Внезапно свет от старой лампы на стойке померк, перекрытый высокой, плотной тенью.       Джиниан поднял взгляд, медленно, без суеты. Над ним, застыв в почтительном, но твёрдом ожидании, стоял Такл. Под его левым глазом цвёл синюшный фингал, на переносице красовался аккуратный белый пластырь, а губа была припухшей. Но взгляд его, хоть и подуставший, был ясным и спокойным. Чуть поодаль, вполоборота, стоял Тэнт.       — Смена закончилась, — произнёс Такл, его голос был чуть хрипловат, но ровен. — Шуруй спать, Джи. Сегодня буду дежурить я.       Джиниан вопросительно приподнял бровь.       — А Нио? — спросил он просто.       — Он не спал днём… по моей просьбе, — коротко ответил Такл, делая крошечную паузу. — Я ему обещал подменить. Так что иди. И напомни ему об этом.       Джиниан отложил журнал, медленно поднялся со стула, кряхтя размял затёкшую спину. Его единственный глаз скользнул с Такла на Тэнта, затем снова вернулся к старшему близнецу.       — Понял. Спасибо, Такл. — Он кивнул, коротко и по-деловому, и направился на кухню, его тяжёлые шаги глухо отдавались по старому паркету.       Через какое-то время он вышел оттуда с двумя кружками на подносе и двинулся к лестнице. Как только Джиниан скрылся на втором этаже, Такл обошёл стойку и занял его место. Он не сел сразу, а какое-то время стоял, окидывая взглядом это маленькое, упорядоченное царство: журналы, лежащие ровной стопкой, висящие на крючках ключи, блокнот с записями, заточенные карандаши в стакане. Он делал тут уборку сотни раз, вытирал пыль, мыл пол, но сесть за этот стол в роли того, кто им управляет… Это было иначе. Это было любопытно.       Он провёл ладонью по столешнице, ощущая под пальцами следы времени — царапины, пятна от кружек, вмятины. Затем медленно опустился на стул. Он сидел непривычно прямо, как солдат на посту.       Тэнт, молча наблюдавший за этим ритуалом, сделал несколько неслышных шагов и остановился прямо перед стойкой, опершись на неё локтями. Он смотрел на брата. Не говорил ничего. Просто смотрел. В его обычно таких оживлённых глазах плескалась щемящая жалость к его синякам.       Такл почувствовал этот взгляд на себе. Он не поднимал глаз, делая вид, что изучает старые журналы. Но угол его рта дрогнул — почти неуловимо.       — Чего уставился? — наконец буркнул он, не глядя на Тэнта.       — Ничего, — тихо ответил Тэнт. Пауза. — Больно ещё?       Такл наконец поднял на него взгляд. Жёлтые глаза близнецов встретились.       — Не особо, — соврал Такл. Потом, видя, как Тэнт морщится, добавил чуть мягче: — Не парься. Всё в порядке.       — Какое ещё «не парься»?! — возразил Тэнт. — Тебе не хило досталось… Я беспокоюсь.       Такл фыркнул, но в этом звуке не было раздражения. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди — жест, копирующий его привычную позу власти, но здесь, в уютном свете лампы, выглядевший немного потешно.       Тэнт обернулся на мгновение, окидывая взглядом неподвижную фигуру на диване. Шарк лежал, укрывшись тенью. Затем Тэнт повернулся к брату, наклонился через стойку поближе, так что их головы почти соприкоснулись, и прошептал, полный детского изумления:       — Ты тоже удивился? Когда он сказал, что хочет остаться? Я… я до сих пор не могу в это поверить. Кажется, я вот-вот проснусь.       Такл сделал вид, что тщательно изучает записи в журнале, водя пальцем по строчкам. Он пытался сдержать нахлынувшую волну — не эмоций, а чего-то более глубокого, трепетного и опасного. Он нахмурился, приняв самый умный и слегка снисходительный вид, какой только мог изобразить с разбитым лицом.       — Хм. После того, как я всё ему высказал, — произнёс он ровным, почти лекторским тоном, — этого следовало ожидать. Всё, что я сказал, было чистой правдой. Логика ситуации вела именно к такому исходу.       Он говорил спокойно, размеренно, как стратег, анализирующий неизбежные последствия своего блестящего манёвра. Но под столом, где никто не видел, его колени были напряжены до дрожи. А сердце… Сердце колотилось с такой бешеной, нелепой силой, что ему казалось, будто его слышно на весь холл.       Он закрыл глаза на долю секунды, и перед ним снова всплыла картина: Шарк, стоящий посреди этого самого холла, опустошённый, но с той новой, странной твёрдостью в голосе. «Моё место — здесь. Между двумя крайне назойливыми, неуправляемыми, несносными… существами, которые уже давно решили, что я должен принадлежать им.»       «Принадлежать им.» Слова отдавались в его груди глухими ударами, горячими и сладкими, как яд. Это не было обещанием. Это было публичным, пусть и завуалированным, признанием. Признанием их власти. Признанием их права. Признанием той чудовищной, всепоглощающей связи, которой они в него вцепились, и которая, оказывается, прорастила в нём ответные корни. Шарк не сбежал с королём. Не выбрал месть или пустоту. Он выбрал их. Их назойливость, их несносность, их фанатичную преданность.       Такл сглотнул, чувствуя, как по спине пробегает судорога восторга и неподдельного ужаса перед ответственностью этого выбора. Они его добились. Не силой, не магией, а той самой правдой, которую он, Такл, выложил ему как приговор. Правдой о том, что Шарк ничего не добился за двадцать лет ненависти. И что единственное реальное, что у него осталось, — это они. И Шарк эту правду принял.       — Он… он выбрал нас, — прошептал Тэнт, как будто читая его мысли, его голос дрожал от неверия и счастья.       — Он выбрал логичное решение, — поправил его Такл автоматом, всё ещё цепляясь за остатки своего «умного» вида. Но он не смог сдержать следующую фразу, которая вырвалась тихо, почти не для брата, а для самого себя, как заклинание: — Но да… Он выбрал нас.       И в этих словах была оглушительная, всепоглощающая правда, от которой у Такла перехватило дыхание. Он посмотрел на Тэнта и увидел в его широко раскрытых глазах то же самое ослепляющее откровение. Они больше не были просто тенью, преследующей своего кумира. Они стали… его точкой опоры. Его пристанищем. Его странной, уродливой, но единственной семьёй.       Тэнт кивнул, быстро, с пониманием. И остался стоять на своём посту, охраняя не только смену брата за стойкой, но и этот хрупкий, невероятный мир, в котором они, наконец, обрели то, за что боролись, — не обладание, а признанную принадлежность.       Внезапно из темноты гостиной, с дивана, раздался голос. Низкий, хрипловатый от недавнего сна или просто от долгого молчания.       — Долго ещё вы там будете шептаться, как пара заговорщиков-подростков? — спросил Шарк. В его тоне не было прежнего раздражения.       Такл лишь едва заметно вздрогнул плечами, но не подал виду, что голос застал его врасплох. Тэнт же резко оглянулся, словно пойманный на месте преступления. Шарк уже не лежал. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, и смотрел на них сквозь полумрак. Его лицо было в тени, но силуэт выдавал привычную, даже здесь, напряжённую собранность.       Он громко, с шумом выдохнул — звук, полный какого-то внутреннего усилия.       — Подойдите сюда, — сказал он просто.       Никто не двинулся с места. Близнецы замерли, как два изваяния, вопросительно глядя на Шарка, а затем друг на друга. Шарк поморщился, будто пробуя на вкус непривычное слово. Затем тяжело, почти через силу, выдавил из себя:       — Пожалуйста.       Это слово, произнесённое его голосом, прозвучало странно, почти нелепо. Но оно изменило всё. Это был не приказ генерала, а… просьба.       Тэнт широко раскрыл глаза и вопросительно посмотрел на брата. Такл нахмурился, его умный вид пошатнулся, сменившись лёгким замешательством. Он медленно кивнул, не столько Тэнту, сколько самому себе, как бы принимая новые правила этой игры.       Такл вышел из-за стойки, его шаги по старому ковру были бесшумными. Тэнт последовал за ним, чуть отставая. Они обошли диван, каждый со своей стороны — Такл слева, Тэнт справа, — и остановились рядом, но не напротив Шарка, а чуть позади, как бы обрамляя его своим присутствием. Тэнт нервно переплёл пальцы перед собой. Такл сунул руки в карманы брюк, приняв позу показного безразличия, которое не могло скрыть лёгкого напряжения в его спине.       Повисла тишина. Густая, неловкая, наполненная невысказанным. Шарк не оборачивался, глядя куда-то в пустоту перед собой. И тогда Такл, не выдержав этого тягучего молчания, громко, почти вызывающе спросил:       — Ну? Чего хотел-то?       Шарк не ответил на вызывающий вопрос Такла. Вместо этого он медленно, почти ритуально, похлопал ладонями по диванной ткани с двух сторон от себя — слева и справа.       Близнецы переглянусь — быстрый, молниеносный обмен взглядами, полный немого вопроса и нарастающей тревоги. Потом, почти синхронно, они приняли это немое приглашение. Такл опустился слева, Тэнт — справа. Они сели не вплотную, оставив сантиметры воздуха. Их позы были скованными, неестественными.       Шарк сомкнул руки перед собой, пальцы сплелись в тугой, белый от напряжения узел. Он согнулся, опустив голову так, что пряди чёрных волос упали на лоб, скрывая выражение его лица. Всё его тело, обычно такое горделивое и неприступное, выглядело сжавшимся, будто под грузом невыносимой тяжести.       Он громко, с надрывом, вздохнул. Звук был похож на стон. А затем, в наступившей после этого вздоха звенящей тишине, прозвучало слово, произнесённое шёпотом, но от этого оно ударило с силой крика:       — Простите.       Близнецы вздрогнули, как от удара током. Тэнт аж отпрянул назад, уставившись на профиль Шарка расширенными от изумления глазами. Такл замер, его поза показного безразличия мгновенно испарилась, сменившись полной, оглушающей ошарашенностью. Они смотрели на него, не веря собственным ушам. Это слово не входило ни в один из сценариев их отношений. Оно было чуждым, невозможным.       — Шарк… — прошептал Тэнт, и в его голосе было чистое, неподдельное потрясение.       — Что? — выдавил Такл, его голос прозвучал хрипло и глупо. Он не понял. Его разум отказывался обрабатывать.       Шарк стиснул зубы так, что на скулах выступили белые гребни. Его сцепленные пальцы побелели. Он заставил себя поднять голову, но не посмотрел ни на одного из них, уставившись в противоположную стену, будто обращаясь к призракам в пустом углу.       — Простите меня, — повторил он, и на этот раз слова звучали чётче, пробиваясь сквозь стиснутые зубы, наполненные мучительным стыдом. — Я поступал ужасно. Когда использовал… ваши чувства. В корыстных целях. Чтобы отвлечь вас. Чтобы выкупить себе свободу.       Он махнул рукой в пространство между ними, не решаясь назвать вещи своими именами. Ценой их близости. Ценой их одержимости. Ценой тех самых унизительных, страстных, нелепых ночей, которые он сам же допускал, презирая себя и их, но подчиняясь холодной логике сделки с Кьюри.       Шарк продолжил, и каждое слово, казалось, вытягивали из него клещами, раня изнутри.       — Мне жаль… — он сделал паузу, глотая воздух, — что Таклу пришлось получить по лицу от Тиарнака. Эти удары… должны были достаться мне. Я больше всех виноват в побеге Кьюри. Я использовал тебя, — его взгляд, полный непривычной, мучительной обеспокоенности, упёрся в синяк на скуле Такла.       Он медленно, почти нерешительно, протянул ладонь. Его пальцы, обычно такие уверенные и резкие, коснулись кожи Такла у виска, осторожно, как бы боясь причинить новую боль. Затем он погладил по щеке, обходя пластырь на переносице, и оставил свою руку лежать там — тяжёлую, тёплую, немую.       Такл замер. Его рот был приоткрыт. Он смотрел Шарку прямо в глаза, и в его собственном взгляде бушевала буря из неверия, надежды и чистой, животной растерянности. Эта нежность от Шарка была настолько невероятной, такой не вписывающейся во вселенную его ожиданий, что он мысленно ущипнул себя, проверяя, не сон ли это. Рядом Тэнт тоже сидел в немом шоке, его глаза стали огромными и влажными.       Такл заставил себя собраться. Его мозг, привыкший анализировать, искать подвох и скрытые мотивы, отчаянно пытался переварить происходящее.       — Так ты… — его голос дрогнул, и он начал заново, уже твёрже: — Ты остался просто потому, что чувствовал себя виноватым? Если ты так хотел себя наказать, то…       — Нет, — перебил его Шарк. Он не отводил руки. — Дело не только в этом. Я действительно считаю, что мне там, в королевстве… нечего делать. По крайней мере, без вас двоих. — Он посмотрел на Такла, потом, через плечо, мельком на Тэнта. — Если бы вы сказали, что хотите вернуться… я бы пошёл с вами. Но вы остались. Значит, и я остаюсь.       Тэнт издал тихий, сдавленный звук, похожий на всхлип, но не от горя. Он был тронут до самой глубины своей взбалмошной, преданной души. Он не мог найти слов. Вместо этого он осторожно, робко опустил свою руку на спину Шарка, ладонью ощущая напряжение мышц под тонкой тканью рубашки. Такл же опустил свою руку поверх руки Шарка, что всё ещё лежала на его щеке.       Они сидели так в тишине — трое на старом диване, связанные теперь не маниакальной одержимостью и не принуждением, а чем-то новым, хрупким и невероятно сложным. Признанной виной. Принятой ответственностью. И странной, необъяснимой, но абсолютно искренней необходимостью быть вместе — не потому что «должны», а потому что именно так, в этой неуклюжей, болезненной близости, оказалось их общее место в мире.       Шарк не отстранился. Он позволил руке Такла оставаться на своей, а ладони Тэнта — на спине. Он просто сидел, сгорбленный, но уже не под грузом ненависти, а под тяжестью этого нового, незнакомого бремени — бремени тех, кто, вопреки всему, выбрал остаться с ним. И в этом бремени, как ни парадоксально, была первая за долгие годы искра чего-то, что можно было бы назвать покоем.       Такл улыбнулся. Это была не его обычная острая, хищная улыбка, а что-то более спокойное, почти мягкое, но с неизменной искрой владения ситуацией.       — Что ж, — произнёс он, и в его голосе зазвучала знакомая, но теперь лишённой жестокости, требовательность. — Тебе придётся долго заглаживать вину перед нами. Очень долго.       Шарк усмехнулся — коротко, беззлобно. В этой усмешке была усталая готовность принять новые условия.       — И что же мне придётся делать?       Тэнт, всё ещё не отрывая ладони от его спины, выпалил первое, что пришло в голову, его голос звенел от восторга:       — Для начала — бросить свой диван! И переехать к нам в комнату!       Шарк кивнул, не моргнув глазом.       — Ладно. Как скажете.       — И спать с нами в одной кровати, — тут же добавил Такл, его взгляд стал пристальным, испытующим. — Каждую ночь.       — Хорошо, — просто сказал Шарк.       — И быть нам верным, — прошептал Тэнт, прижимаясь щекой к его плечу.       Шарк снова кивнул. Это было не подчинение, а соглашение. Контракт, который он подписывал добровольно. И тогда Такл произнёс последнее, самое неожиданное условие, и его голос потерял оттенок приказа, став тише, уязвимее:       — И… чтобы ты и дальше был так же нежен и внимателен по отношению к нам, как сейчас.       Шарк замер. Это условие застало его врасплох больше, чем все предыдущие. Силу, близость, верность — всё это он мог понять, отмерить и принять. Но нежность… Это была территория, на которую он боялся ступить даже сейчас. Он посмотрел на Такла, ища в его глазах насмешку или игру, но увидел лишь ту же непоколебимую серьёзность, смешанную с тихой, почти скрываемой надеждой.       Такл медленно, не сводя с него глаз, сместил его руку со своей щеки к своим губам. Он задержал её там на мгновение, чувствуя под губами шероховатую кожу ладони и тонкие шрамы, а затем мягко, почти благоговейно, поцеловал её.       Шарк почувствовал, как по его спине пробежала странная, смущённая дрожь. Он не отдёрнул руку. Лишь едва заметно, почти стыдливо, кивнул, признавая и это условие.       Тогда Такл потянул его за эту же руку ближе к себе. Одновременно Тэнт сзади обвил его плечи, прижавшись всем телом, как прилипчивый, но желанный плющ. Шарк оказался в центре этого двойного объятия.       Жёлтые глаза Такла, томные и глубокие, впились в глаза Шарка. И в этот раз Шарк не стал прятать взгляда. Не отвёл его в сторону от стыда или раздражения. Он позволил Таклу видеть всё — остаточную усталость, принятие вины, глухую тревогу перед этой новой жизнью и понимание. Понимание, что это — его место. Здесь, между их требовательностью и их потребностью, между их силой и их уязвимостью.       Он не сопротивлялся, когда Такл наклонился и закрыл расстояние между их лицами. Он принял этот поцелуй — не как награду и не как наказание, а как первую клятву в их новом, общем договоре. А сзади Тэнт тихо засмеялся — счастливо, по-детски, — и его объятие стало ещё крепче.       Шарк чувствовал, как странная тяжесть в груди — тяжесть вины и одиночества — понемногу тает, сменяясь другой тяжестью. Тяжестью ответственности. Тяжестью принадлежности. И он был готов нести её. Потому что впервые за очень долгое время он чувствовал себя не потерянным, а… на месте.

***

      Джиниан зашёл в тихий, тёмный номер, нарушаемый лишь тусклыми полосками света от уличных фонарей, пробивавшихся сквозь щели в шторах. В его руке был небольшой деревянный поднос с двумя кружками, от которых поднимался сладкий, согревающий пар какао. Он тихо, почти крадучись, опустил поднос на тумбочку, чтобы не разбудить, если тот спит.       Тут раздалось шуршание — не резкое, а тихое, как шелест простыни. Во тьме он разглядел пару широко раскрытых глаз, смотрящих на него с кровати. Они блестели во мраке, слишком бодрые для спящего человека.       — Ты не спишь? — спросил Джиниан шёпотом, его голос звучал устало, но мягко.       — Спал… немного, — так же тихо ответил Нио, его голос был сиплым от недавних слёз и молчания. — Но… уже нет смысла. Мне же пора на смену.       Джиниан вздохнул, уселся на край своей кровати спиной к Нио и начал развязывать шнурки на ботинках.       — Можешь дальше отдыхать. Такл вышел вместо тебя. Сказал, что обещал тебе.       — Ах, да… — в голосе Нио прозвучало лёгкое удивление. — Я… совсем забыл. Спасибо, что напомнил.       Джиниан кивнул, не оборачиваясь. Он скинул ботинки, затем встал и при свете из окна начал раздеваться. Сначала он снял потрёпанную рабочую рубашку, бросил её на стул. Его спина, широкая и иссечённая старыми шрамами, на мгновение оказалась в полосе света. Потом он расстегнул и скинул брюки, оставаясь в простой серой майке-алкоголичке и тёмных трусах.       Нио, затаив дыхание, подглядывал за ним из своего угла. Он лежал неподвижно, но глаза его жадно впивались в каждое движение. Он видел, как мышцы спины играют под кожей, как свет скользит по линии плеч, как майка обтягивает торс. Каждый жест, каждое оголение кожи заставляло его сердце колотиться с такой бешеной силой, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. По его телу разливались горячие, противоположные волны — волны стыда, такого острого, что хотелось провалиться сквозь кровать, и волны низменного, животного возбуждения, от которого холодели пальцы и кружилась голова. Он ненавидел себя в этот момент сильнее, чем когда-либо, но не мог оторвать взгляда.       Джиниан, ничего не подозревая, устроился поудобнее на своей кровати, опёршись спиной на подушку, и взял одну из кружек с какао.       — А чего ты вниз не спустился, когда гости были? — спросил он, отпивая глоток. — Там шумно было. Да и интересно… Такое не каждый день увидишь. Оказывается, Шарк — брат королевы Аннеты. Вот уж не думал. Удивился, честно говоря.       Услышав её имя из его уст, Нио скривился, будто почувствовал во рту вкус горькой желчи. Его возбуждение мгновенно схлынуло, сменившись холодной, тошнотворной ревностью. Ему не хотелось слышать это имя. Особенно сейчас. Особенно от него.       — Я… не очень хорошо себя чувствовал, — пробормотал Нио, отворачиваясь к стене, чтобы скрыть выражение своего лица. — Голова болела.       — Ох… А сейчас ты как себя чувствуешь?       — Уже лучше, не беспокойся.       — Ладно, — просто сказал Джиниан, веря ему на слово. Он сделал ещё глоток, и в тишине комнаты было слышно, как он осторожно дует на горячий напиток. — Жалко, что тебя не было. Зрелище было то ещё. Тиарнак маме надерзил, Шарк там… короче, цирк. Всё закончилось мирно, слава богу.       Он говорил спокойно, делясь новостями, как делятся ими соседи по комнате. Но для Нио каждое слово было иглой. Всё это напоминало о том, от чего он убежал наверх, о той сцене в холле, где Джиниан смотрел на ту женщину так, как никогда не смотрел на него.       — Рад, что всё хорошо, — выдавил из себя Нио, и его голос прозвучал глухо и неубедительно.       Джиниан наконец обернулся, приглядевшись к сгорбленной фигуре под одеялом.       — Ты правда в порядке? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучала лёгкая озабоченность. — Похоже, тебя до сих пор трясёт.       Нио замер. Он боялся, что его предательское сердцебиение слышно по всей комнате. Он сжался в комок ещё сильнее.       — Всё нормально, — прошептал он. — Просто… спать хочу.       — Ладно, — Джиниан отпил глоток какао, в кружке ещё оставалась половина. — Спи. Я быстро в душ — и вернусь.       Он опустил кружку на поднос с тихим стуком, встал с кровати, его босые ступни мягко шлёпнули по полу. Он двинулся к маленькой ванной комнате, щёлкнул выключателем, и из-под двери полилась узкая полоса жёлтого света. Через мгновение послышался шум воды.       Как только дверь закрылась, Нио резко поднялся, будто его дёрнули за невидимую нить. Его тело вздрагивало мелкой, неконтролируемой дрожью. Губы плотно сжались в белую полоску, а глаза, широко раскрытые в темноте, жгли — слёзы стояли в них колючей, готовой хлынуть границей. Он соскользнул с кровати, его пальцы, холодные и цепкие, полезли в щель за тумбочкой. Он нащупал гладкую поверхность пакетика и вытащил его.       Он стоял посреди комнаты, тупо глядя на маленький свёрток в своей дрожащей ладони. Он тяжело дышал, и каждый вдох обжигал горло. Затем его взгляд, будто притянутый магнитом, упал на поднос. На ту самую кружку Джиниана с недопитыми остатками сладкого, тёплого напитка.       Он замешкался. На несколько бесконечных, тикающих секунд время остановилось. В голове пронеслись обрывки: его собственное отражение в зеркале — жалкое, заплаканное; взгляд Джи на ту женщину — глубокий, личный; голос Райана: «Это может очень плохо кончиться»; и свой собственный, внутренний голос, полный ненависти: «Ты мерзкий. Ты ужасный. Ты недостоин даже дышать одним воздухом с ним.»       «Но иначе… иначе не получить. Не добиться. Не заставить увидеть. Он никогда не посмотрит на меня сам.»       Мысль была тихой, ядовитой и неоспоримой. Она перевесила всё. Стыд, страх, последние крохи совести — всё было сметено отчаянной, слепой потребностью в любви, которая уже давно переросла в болезненную одержимость.       Он робко, словно воришка, склонился над подносом. Его пальцы дрожали так, что он едва не уронил пакетик. Он разорвал уголок — звук казался ему оглушительно громким. Белый порошок блеснул в полосе света из-под двери ванной. Он наклонил пакетик над кружкой Джиниана и, слегка дёрнув рукой, отсыпал щепотку. Мелкие кристаллы бесшумно исчезли в тёмной жидкости, растворились без следа.       Он взял с подноса ложку — та звонко ударилась об стекло, и он замер, прислушиваясь к шуму воды. Ничего не изменилось. Он быстро, судорожно помешал. Звук резал тишину. Затем он швырнул ложку обратно на поднос, сунул пакетик в карман своих брюк, валявшихся на полу, и, не глядя на кружку, словно пытаясь убежать от содеянного, кинулся обратно в свою кровать.       Он зарылся под одеяло, повернувшись к стене, и зажмурился так сильно, что перед глазами заплясали искры. Теперь дрожь была уже иной — лихорадочной, полной леденящего ужаса от того, что он натворил. Он прислушивался к каждому звуку из-за двери: вот стих шум воды, вот щёлкнул замок.       Джиниан вышел, потёр полотенцем коротко стриженные волосы. Он бросил взгляд на Нио — казалось, тот спит. Затем его глаз нашёл поднос. Он подошёл, взял свою кружку. Подержал её в руке секунду, будто раздумывая. Потом пожал плечами, поднёс к губам и допил одним залпом.       Нио, не дыша, слушал звук тихого глотка за своей спиной. В его ушах зазвенело. Точка невозврата пройдена. Теперь оставалось только ждать. И ненавидеть себя ещё сильнее, чем минуту назад, потому что теперь его грязь была не только в мыслях — она была в этой кружке, в этом глотке, внутри человека, которого он… Он сжался в комок, ощущая, как горячая волна тошноты подкатывает к горлу.       Затем он почувствовал, как матрас подался под весом Джиниана, как тот лег на свою половину кровати, всего в двадцати сантиметрах от него. В густой тишине комнаты теперь царило только дыхание Джиниана — сперва ровное, затем чуть более глубокое. Нио старался дышать бесшумно, замирая с каждым выдохом, боясь выдать своё бдение.       — Нио? — Джиниан прошептал едва слышно, будто проверяя темноту. — Спишь?       Нио замешкался. Сердце устроило в его груди дикую пляску. Он повернулся, столкнувшись в полумраке с профилем Джиниана. Тот лежал на спине, сложив руки под затылком, уставившись в потолок, которого почти не было видно.       — Нет, — выдохнул Нио. — Не сплю.       Он смотрел на Джиниана глазами, в которых бушевала адская смесь — безграничное, болезненное обожание и всепоглощающий, жгучий стыд, который теперь стал в тысячу раз острее. Он видел знакомые черты, шрам, тень ресниц на скуле — и знал, что внутри этого тела уже тихо тлеет яд, который он подсыпал.       Джиниан продолжал лежать неподвижно, но его голос в темноте звучал глухо, обнажённо.       — Кажется… она дала понять, Нио. Кьюри — действительно мой… сын. — Он тяжело вздохнул, и этот вздох был поломанным. — Эта мысль… она меня убивает. Мне жаль, что мой единственный ребёнок… такой. Хотел бы радоваться, что он вообще есть. Но как можно радоваться такому сыну?       Он замолчал, и тишина стала давящей. Потом, почти беззвучно, добавил, и эти слова вонзились в Нио острее любого ножа:       — Лучше бы ты был моим сыном, Нио.       Нио стиснул зубы так, что заскрипели челюсти. В горле встал ком, и ответить он не смог. Что он мог сказать? «Я не хочу быть твоим сыном»? Это было бы и правдой, и ужасной ложью одновременно. Он просто вздохнул — сдавленно, безнадёжно.       И тут Джиниан заёрзал. Сперва слегка, поправляя подушку. Потом сильнее. Его дыхание, ранее ровное, участилось, стало чуть более шумным.       — Странно, — пробормотал он, и в его голосе послышалась лёгкая растерянность. — Как-то… жарковато стало. Вроде не душно.       Нио замер, чувствуя, как холодный ужас сковал его изнутри. «Это начинается.» Он знал, что это должно было произойти, но реальность этого «начала» была в тысячу раз страшнее любых фантазий. Он наблюдал, как знакомое, сдержанное тело Джиниана начинает отзываться на чужеродный химический сигнал. И был виновником этого. Нио встрепенулся.       — Я… я открою окно, — пробормотал он себе под нос.       Он вскочил с места, рванулся к нижнему краю кровати, но от волнения его ноги запутались в сброшенном одеяле. Он неловко потянул за собой ткань, потерял равновесие и плюхнулся всем торсом прямо на Джиниана. Джиниан глухо ухнул от неожиданности и тяжести. Нио оказался поверх него, его верхняя половина тела накрыла Джиниана грудью к груди, а ноги, всё ещё в путах одеяла, беспомощно торчали сбоку.       В первые секунды был лишь шок от падения и неловкости. А затем Нио почувствовал. Через тонкую ткань своих пижамных штанов и Джиниановых боксеров — недвусмысленную, растущую твёрдость внизу, там, где их тела соприкасались самым интимным образом.       Всё внутри Нио сжалось. Он замер, его дыхание остановилось. Медленно, как в кошмаре, он поднял лицо, оторвав щеку от груди Джиниана, и упёрся взглядом прямо в его лицо.       Их взгляды встретились в сантиметре друг от друга. Джиниан лежал, широко раскрыв свой единственный глаз. В нём не было сонной мути — лишь чистая, животная взволнованность, смешанная с таким же шоком. Щёки его покрылись грубым румянцем.       — Ты в порядке? — выдохнул он хрипло, и голос его звучал непривычно сдавленно, почти чужим.       Нио мог только кротко, беззвучно кивнуть, не в силах оторваться от этого взгляда. Время замедлилось. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь громким стуком их сердец — одно бешено колотилось в тонкой груди Нио, другое — глухо отдавалось под его ладонью, всё ещё прижатой к Джиниановой грудной клетке.       Джиниан сглотнул. Его кадык резко дёрнулся. Его большая, грубая рука — та, что была свободна, не придавлена весом Нио, — вынырнула. Она двигалась медленно, почти против воли. Пальцы дрожали. Он коснулся. Одним только указательным пальцем, шершавым от работы, провёл по мокрой от ночного пота и недавних слёз щеке Нио. Прикосновение было призрачным, испуганным, но оно обожгло кожу как раскалённое железо.       Нио ахнул — тихо, как раненый птенец. В его глазах вспыхнула не паника, а что-то бездонное, полное немой мольбы и обречённой надежды. Этот звук, этот взгляд будто ошпарили Джиниана кипятком. Его лицо исказила гримаса настоящего мучения — стыда, ужаса, борьбы с чем-то глубоко внутри. Он вздрогнул всем телом и резко, как от удара, отдернул руку, словно прикоснулся к огню.       — Чёрт! — глухо выругался он, стиснув зубы так, что послышался скрежет. — Прости… Я не знаю, что на меня… Я не… — Он не закончил.       Собрав всю свою силу воли, он аккуратно, но решительно упёрся рукой в плечо Нио и столкнул его с себя. Затем он вскочил с кровати так резко, что пружины заскрипели. Рывком он выхватил свою одежду со стула. Не оглядываясь, не произнося больше ни слова, он крупными, тяжёлыми шагами пересек комнату и вышел за дверь, прихлопнув её за собой.       Нио остался лежать на смятой простыне, в том самом месте, где только что лежал Джиниан. Он был сброшен, оставлен в полной тишине. Щека, где остался след от того дрожащего прикосновения, пылала. А внизу живота, ответно на предательское возбуждение Джиниана, сжался тугой, болезненный и стыдный узел собственного желания, смешанного с леденящим ужасом отвержения.       Он сжался в комок, уткнулся лицом в подушку, всё ещё хранящую запах Джиниана и зажмурился, пытаясь загнать обратно предательские слёзы, которые снова норовили вырваться наружу. Он получил и подтверждение своих самых страшных надежд, и самое болезненное их отрицание — всё в один миг. И теперь в комнате снова было пусто, а на полу, в кармане его брюк, лежал пакетик, который вдруг показался ему не ключом, а самым страшным проклятием.

***

      В холле стояла сонная, густая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем старых часов на стене и тяжёлым дыханием спящих. Такл, сидя за стойкой, лениво листал какой-то журнал, его взгляд был рассеянным и отстранённым. На диване спали Шарк и Тэнт. Шарк сидел, откинув голову на спинку, его лицо в тени было расслабленным, без привычной гримасы напряжения. Тэнт же умудрился растянуться во всю длину дивана, устроив голову на коленях Шарка, и мирно посапывал.       Внезапно эту идиллию разорвал шум. Сверху донёсся быстрый, судорожный топот, затем звук спотыкающихся о ступени ног. Такл резко поднял голову, на его лице отразилось чистое ошарашенное непонимание. С лестницы, почти не касаясь ступеней, спрыгнул… Джиниан.       Но не тот Джиниан, которого все знали — собранный, подтянутый, всегда в рабочей форме. Это был человек в промокшей от пота простой майке и трусах. Единственный глаз дико блестел в полумраке. В руке он нёс одежду, свёрнутую в нервный комок. Он даже не взглянул в сторону стойки. Плотно прижав свободной рукой пах, будто пытаясь что-то скрыть или сдержать, он метнулся через холл и молниеносно юркнул в дверь уборной для персонала под лестницей, громко щёлкнув замком изнутри.       Такл замер, его пальцы застыли над журналом. Он смотрел на захлопнувшуюся дверь, потом на пустую лестницу, словно ожидая, что сейчас появится разъярённый призрак или, на худой конец, объяснение.       Шум разбудил Тэнта. Тот зевнул, потянулся и, не открывая глаз, лениво спросил:       — М-м? Кто это там носится?       Такл медленно повернул к нему голову.       — Джиниан, — произнёс он с лёгким оттенком шока в голосе. — И он был… в нижнем белье.       Тэнт приоткрыл один глаз, потом второй. Сон мгновенно испарился, сменившись живым, почти детским любопытством.       — В белье? Серьёзно? — Он приподнялся на локте, глядя на запертую дверь уборной. Потом тихо, сдавленно хихикнул. — А почему он в эту уборную, а не в свою, в номере?       Такл пожал плечами, его брови поползли вверх. Он снова посмотрел на лестницу.       — Занято, наверное, — предположил он сухо.       Тэнт улёгся обратно, уткнувшись носом в колено Шарка, но хихиканье его не унималось.       — Ох, бедняга Джи, — прошептал он, и в его голосе не было злобы. — Едва успел!       Такл хмыкнул в ответ и снова уставился в журнал, но уже не видел строк. Его ум, всегда аналитический, уже строил догадки. Судя по виду Джиниана — взъерошенного, взволнованного, почти панического — и по его бегству в самую дальнюю уборную… ситуация в комнате наверху явно достигла какого-то критического, весьма пикантного накала. И Нио, такой тихий и незаметный Нио, оказался в самом эпицентре.       На диване Шарк, не открывая глаз, пробормотал сквозь сон:       — Заткнитесь уже, болтуны. — Его голос был хриплым от сна, но в нём снова зазвучали знакомые властные нотки.       Тэнт тут же притих, сделав вид, что спит. Такл же лишь усмехнулся в усы и снова принял вид невозмутимого стража ночного порядка. Но эта тишина продержалась недолго. Через какое-то время с лестницы донёсся новый шорох шагов. Они были тихими, осторожными, но в их ритме отчётливо проскальзывало раздражение — тяжёлое, сонное и неприкрытое. Это был Райан.       Такл, только начавший приходить в себя после зрелища с Джинианом, снова удивлённо поднял взгляд. Незнакомец. Его аналитический ум мгновенно сработал: слишком сильное сходство с Рэйнардом, но всё в уменьшенном, более хрупком масштабе. Ниже ростом, уже в плечах, черты лица тоньше, изящнее, искажены чистым, детским недовольством. На Райане была мятая лёгкая футболка и широкие свободные бриджи, а через плечо было перекинуто одеяло — явный признак того, что сон его был прерван, и прерван грубо.       Райан спустился в холл, его взгляд, мутный от недосыпа, скользнул по спящим на диване. Он на секунду задержался на этой странной группе, но слишком устал, чтобы удивляться. Затем парень поймал пару пристально изучающих его глаз, горящих в полумраке за стойкой. Он нахмурился ещё сильнее и направился прямо к источнику этого внимания.       Такл, не отводя взгляда, наблюдал, как юноша приближается. Его поза за стойкой стала чуть прямее, в ней появился оттенок профессиональной, хоть и весьма специфической, вежливости, смешанной с нескрываемым любопытством.       Райан остановился у стойки. Явно было видно, что он что-то хочет спросить, но слова застревали в горле. Его навыки социализации, и без того хромавшие, после ночного пробуждения казались ему вовсе недоступными. Он стиснул зубы, нервно поправил сползающее с плеча одеяло, запутался в его складках и наконец выдавил из себя, глядя куда-то мимо Такла:       — З… здравствуй…те.       — Вечер, — ровно, без особой теплоты, но и без вражды ответил Такл, оценивающе глядя на него поверх стойки.       Райан сглотнул.       — Где тут… у вас кухня?       — На кухню можно только персоналу, — отчеканил Такл, его тон давал понять, что правила — есть правила.       — Я… вроде как теперь тоже персонал, — пробормотал Райан, чувствуя, как под взглядом этого странного мужчины с синяками и пластырем его уверенность тает.       — Не знаю такого, — парировал Такл просто.       Райан растерялся. Он покраснел, опустил глаза, затем снова поднял их, уже с вызовом.       — Я… Райан. Брат Рэя. Рэйнарда. Приехал с ним… сегодня. Ну, вчера уже, наверное.       Такл медленно кивнул, растягивая звук.       — А-а-а… Понятно. Я Такл. А там, — он кивнул в сторону дивана, не глядя, — мой брат Тэнт и наш Шарк. А зачем тебе на кухню, Райан-персонал?       Слово «наш», сказанное с такой неприкрытой, почти вызывающей собственнической интонацией, слегка смутило Райана, но он промолчал об этом. Кроме того, его сильно впечатлили имена новых коллег, однако говорить о таком он посчитал слишком уж неэтичным.       — Тиарнак прогнал, — буркнул он, снова нахмурившись при воспоминании. — Сказал, погуляй часик. Вот и гуляю.       Такл ехидно усмехнулся, один уголок его рта дернулся вверх.       — Интересно, чем же они там собрались заниматься? Хотя… ответ, в общем-то, очевиден.       Райан закатил глаза, всем видом показывая, что не намерен обсуждать эту тему.       — Хотел пожевать чего-нибудь. Или чаю выпить. Чтобы время скоротать.       Такл, наконец, кивнул в сторону арки, ведущей в коридор к кухне.       — Там. Только не шуми.       Райан коротко кивнул в знак благодарности и направился в указанном направлении, волоча одеяло за собой. И в этот самый момент дверь уборной под лестницей резко распахнулась. Оттуда выскочил Джиниан, уже в натянутых наспех вещах. Он шёл, уставившись в пол, и на полном ходу слегка задел плечом Райана.       — Ой, прости, — пробормотал Джи, даже не взглянув на него, и продолжил путь к стойке. Он выглядел так, словно пережил налёт кавалерии — взъерошенный, бледный, с мокрыми от умывания висками.       Такл, увидев его, громко и откровенно рассмеялся.       — Что, Джи, в своей уборной привидение завелось? Или просто слишком… жарко стало наверху? — пошутил он, но по каменному, закрытому лицу Джиниана было ясно, что тому сейчас не до шуток.       Джиниан лишь хрипло провёл рукой по лицу и опустил голову, делая вид, что изучает какую-то бумагу на стойке, которой там не было.       Райан, потирая плечо, с немым вопросом в глазах наблюдал за этой сценой. В этом отеле, решил он, определённо, творится что-то очень, очень странное даже по меркам его собственной искорёженной жизни. Пожимая плечами, он скрылся в темноте коридора, ведущего на кухню, в надежде найти хоть какое-то утешение в еде, раз уж в сне ему было отказано.       Джиниан облокотился о стойку, будто ему нужна была опора. Его голос был глухим, лишённым всякой интонации.       — Послушай… Я переночую здесь, на диване. Не мог бы ты… попросить твоих… — он кивнул в сторону спящих, с трудом подбирая слова, — …Тэнта и Шарка отправиться в ваш номер?       Такл удивлённо хмыкнул, откинувшись на спинку стула. Его жёлтые глаза сузились до щёлочек.       — На диване? В холле? Джиниан, у тебя же есть своя кровать. Наверху. С соседом. Что случилось? — Он наклонился вперёд, понизив голос до интимного, ядовитого шёпота. — Неужели с Нио поругался? Он же тише воды, ниже травы. Что он такого мог сделать?       Джиниан резко отмахнулся, будто отгоняя навязчивую муху. Его лицо, обычно такое невозмутимое, выдавало внутреннюю бурю.       — Ничего. Ничего не случилось. Просто… произошло что-то странное. Я не хочу об этом говорить.       Он сказал это с таким глубоким, личным стыдом, что даже Такл на мгновение притих. Но его ум, отточенный на интригах и манипуляциях, уже работал. Он прищурился, собирая пазл. Джиниан, воплощение сдержанности и порядка, выбегает из своего номера в одном нижнем белье, в панике. Он хочет спать на диване, подальше от собственной комнаты. Он отказывается говорить. Что могло заставить такого человека бежать? Нио? Смешно.       И тут в сознании Такла, как вспышка, возник образ. Не образ, а предмет. Маленький, туго набитый пакетик с белым порошком. Тот самый, что он забрал у Нио после его разговора с Кьюри. Медузоподобный точно не мог выкрасть его у него. Да даже если бы и мог, то не стал бы. «Минуточку! В номере Натана был ещё один такой пакетик. Если его подобрал Нио…»       Мысль была настолько чудовищной, настолько извращённо логичной в контексте этого места и этих людей, что у Такла даже дыхание перехватило. Его брови медленно поползли вверх. Он вспомнил испуганные, виноватые глаза Нио, его тихий голос. Вспомнил, как тот сжимал в руках точно такой же пакетик. «Он не мог… Неужели он осмелился?..»       Сцена выстраивалась в голове Такла с ужасающей чёткостью: отчаявшийся, влюблённый Нио, порошок, Джиниан… Результат — паническое бегство полуодетого мужчины в три часа ночи.       Такл медленно выдохнул, и на его лице появилось выражение не то чтобы шока, а скорее глубочайшего, почти профессионального восхищения перед масштабом возможной катастрофы. Он посмотрел на Джиниана новым взглядом — не как на сурового администратора, а как на потенциальную жертву самого нелепого и опасного любовного зелья в истории этого отеля.       — Понял, — наконец сказал Такл, его голос звучал неестественно ровно. — Что-то странное. Не будем говорить. — Он кивнул в сторону дивана. — Шарк, Тэнт, подъём! Давайте в номер.       Он встал и твёрдыми шагами направился к дивану, чтобы разбудить своих, оставляя Джиниана наедине с его стыдом и Такла — с его леденящей душу, но безупречно логичной догадкой, которая, если она верна, означала, что под тихой поверхностью их нового мира уже зреет новая, совершенно идиотская буря.       Такл с лёгкой, но неоспоримой властностью разбудил Тэнта и Шарка. Те, пробуждаясь от глубокого сна в столь непривычной обстановке, лишь невнятно пробормотали что-то и, повинуясь его безапелляционному жесту, поплелись с дивана. Тэнт, всё ещё сонный, инстинктивно потянулся за рукой Шарка, и тот, не открывая глаз до конца, позволил. Втроём они, как лунатики, скрылись на лестнице.       Джиниан, не глядя на них, тяжело опустился на освободившееся место. Он сел, а не лёг, уставившись в темноту перед собой, его спина была напряжённой струной. Он выглядел так, будто только что вышел из боя, а не собирался спать.       Такл вернулся за стойку. Его лицо было задумчивым, а пальцы нервно барабанили по столешнице. Воздух в холле сгустился от невысказанных догадок и общего напряжения.       Весь их короткий, прерывистый разговор слышал Райан. Он не ушёл вглубь кухни, а замер у приоткрытой двери, сидя за грубым кухонным столом. При свете одной лишь дежурной лампочки над плитой он механически резал яблоко на дольки и закидывал их в рот, почти не чувствуя вкуса. Его острый, циничный ум, уже настроенный на волну странностей этого места, ловил каждое слово.       «Произошло что-то странное… Я не хочу об этом говорить…»       И вид Джиниана. Не просто раздражённого, а смущённого до паники. Это сочетание, вместе с фактом его бегства в белье, сложилось в голове Райана в ту же самую, чудовищно логичную картину, что и у Такла. Только у Райана было больше данных. Он знал о пакетике. Он видел его в руках Нио. Он слышал его исповедь о больной, безнадёжной влюблённости. И он сам был экспертом по совершению отчаянных, непоправимых поступков под давлением запретных чувств.       Съев половину яблока, он отодвинул тарелку. Его лицо в полумраке было серьёзным, почти мрачным. Он не просто строил догадки — он знал. И это знание тянуло его, как магнит.       Он вышел с кухни, его шаги по каменному полу были тихими. Такл, сидя за стойкой, поднял на него взгляд. Их глаза встретились на секунду. В жёлтых глазах близнеца Райан прочитал не вопрос, а понимание. Будто Такл видел те же самые мысли у него в голове.       Не сказав ни слова, Райан кивнул — коротко, по-деловому — и направился к лестнице. Его тень, длинная и угловатая, скользнула по стенам. Он поднялся наверх, прошёл мимо двери, за которой теперь находились Тиарнак и Рэй (оттуда доносились приглушённые звуки, подтверждающие догадку о причине его изгнания), и остановился перед соседней дверью. Комната Нио и Джиниана. Он постоял секунду, прислушиваясь. Тишина. Затем, не стуча, осторожно надавил на ручку. Дверь была не заперта. Он тихо вошёл внутрь, закрыв её за собой.       Тусклый свет ночника выхватывал из темноты жуткую картину. Нио стоял у тумбочки, склонившись над большой кружкой. Его плечи судорожно вздрагивали от беззвучных рыданий. В руке он сжимал пустой, смятый пакетик, а другой рукой, дрожащей как в лихорадке, высыпал в кружку последние крупицы белого порошка со своей ладони, образующие на поверхности напитка огромную, неестественно белую горку.       — Что ты делаешь, Нио?! — выпалил Райан, его голос прозвучал резко, нарушая гнетущую тишину.       Нио даже не вздрогнул, будто не услышал или проигнорировал. Его взгляд, мутный от слёз и отчаяния, был прикован к кружке. Он бросил пустой пакетик на пол, схватил ложку и начал мешать содержимое с такой лихорадочной скоростью, что жидкость почти выплёскивалась через край. Затем, сжав кружку в обеих руках, чтобы унять дрожь, он решительно, как приговоренный к казни, поднёс её к губам.       — Нет! — Райан рванулся вперёд. Он был в двух шагах, когда губы Нио коснулись края кружки, и тот успел сделать один большой, жадный глоток. Райан вцепился пальцами в фарфор, пытаясь вырвать её.       — Не мешай! Отстань! — Нио вскрикнул, но не от боли, а от ярости и отчаяния.       Он дёрнулся, и тёплая жидкость, казалось, обожгла Райану пальцы, но тот не отпустил. В следующее мгновение, в борьбе, Райан лишь едва дотронулся до влажного стекла, и кружка вырвалась из рук Нио. Она кувыркнулась в воздухе, её содержимое — бежевая жидкость с белыми хлопьями — выплеснулось дугой, окатив плечи и волосы Нио и забрызгав Райана. Стекло с глухим, зловещим звоном разбилось о пол, разлетевшись на десятки осколков.       На секунду всё замерло. Нио стоял, облитый, с белыми разводами футболке, смотря на осколки с выражением полной катастрофы. Потом он дико, почти истерически закашлялся — вероятно, от проглоченного глотка, который теперь обжигал ему горло и желудок.       Райан не обращал внимания на пятна на своей одежде. Адреналин и ярость — не на Нио, а на всю эту безумную ситуацию — заставили его действовать. Он схватил Нио за плечи и принялся трясти, не слишком сильно, но с отчаянной силой, пытаясь вытрясти из него и дурь, и яд, и это саморазрушение.       — Какого чёрта?! — кричал он, его лицо было в сантиметрах от бледного, заплаканного лица Нио. — Какого чёрта ты тут делаешь?! Это же яд, тупица! Ты что, с ума сошёл?! Ты хочешь умереть или сойти с ума по-настоящему?!       Нио, всё ещё кашляя, попытался вырваться, но сил у него не было. Он обмяк в руках Райана, его сопротивление сменилось полной беспомощностью, и слёзы снова хлынули ручьём.       Райан перестал трясти, но не отпустил. Он держал его, чувствуя, как тот мелко дрожит. Ужасная догадка подтвердилась самым худшим образом. И теперь он был здесь, липкий от какого-то дрянного любовного зелья, среди осколков, с полуотравленным, рыдающим парнем на руках, в два часа ночи, в номере, откуда только что сбежал взрослый мужчина. Его новая жизнь в этом отеле начиналась с попытки предотвратить самоубийство из-за неразделённой любви. Цинизму не было предела.       Райан, стиснув зубы так, что на скулах выступили белые пятна, не стал тратить время на уговоры. Злость — не на Нио, а на всю эту чудовищную нелепость, — давала ему странную, холодную ясность. Он схватил ещё сопротивляющегося, но слабеющего Нио под мышки и поволок его через комнату в сторону маленькой уборной. Дверь захлопнулась за ними с грохотом.       В тесном пространстве Райан затащил Нио в душевую кабинку, поставив его под холодные, пока ещё не включенные, краны. Нио стоял, прислонившись к кафельной стене, его лицо было землистым, а всё тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь. Глаза смотрели в пустоту.       — Не двигайся, — бросил сквозь зубы Райан и выскочил обратно.       Он метнулся к тумбочке, где стояла вторая, целая кружка, схватил её и рванулся назад, в ванную. Каждая секунда казалась вечностью. Он представлял, как яд всасывается в кровь этого идиота, и от этой мысли его собственная ярость росла, подпитывая решимость.       Вернувшись, он увидел, что Нио почти не изменил позы. Райан рванул ручку крана, и ледяная вода с шумом хлынула в кружку. Он плеснул её в лицо Нио, и тот тяжело вздохнул, словно просыпаясь от тревожного сна. Не дожидаясь, пока парень придёт в себя ещё больше, Райан наполнил сосуд тёплой водой и поднёс его ко рту Нио.       — Пей, — приказал он, и в его голосе не было места для обсуждений. — Всё до капли.       Нио мотал головой, слабо отпихивая кружку руками.       — Нет… не надо… я заслужил… не нужно…       Его голос был хриплым, прерывистым, полным странного, мазохистского принятия своей участи.       — Заткнись и пей! — рявкнул Райан и, одной рукой придерживая голову Нио, а другой наклоняя кружку, начал заливать ему в рот воду. Тёплая жидкость лилась через край, стекая по подбородку и шее, смешиваясь со слезами. Нио давился, кашлял, но Райан был неумолим. «Пей. Пей. Пей». Это было не лечение, а промывание. Жестокое, примитивное, но единственно возможное в данных обстоятельствах.       И скоро это возымело эффект. Лицо Нио позеленело. Его глаза дико забегали. Он схватился за живот, и по его телу прошла судорожная волна. Рвотный спазм, громкий и болезненный, вырвался наруху.       — Отлично, — прошипел Райан.       Он бросил кружку, схватил Нио снова и, почти неся, дотащил до унитаза. Одной рукой он резко откинул крышку, другой пригнул Нио, склонив его над чашей. Он не выпускал его, удерживая за влажные от пота и воды волосы, отводя челку со лба, чтобы та не мешала.       — Выплёвывай, — командовал он, его голос был жёстким, но без злобы. Это была инструкция по выживанию. — Давай, всё, что проглотил.       Нио уже не мог сопротивляться. Его тело содрогнулось в новой, более мощной волне конвульсий, и содержимое желудка хлынуло наружу. Звук был отвратительным, запах — едким. Райан не отворачивался. Он держал его, чувствуя, как слабеет хватка Нио, как его тело становится тяжелее и податливее по мере того, как яд покидал его.       Когда спазмы наконец начали стихать, сменившись измученными всхлипами и пустой, сухой тяжестью, Райан осторожно позволил Нио сползти на холодный кафельный пол, прислонив его к стене. Сам опустился на корточки рядом, тяжело дыша, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Он посмотрел на Нио. Тот сидел, обняв колени, мокрый, дрожащий, жалкий и абсолютно пустой. Но живой.       — Идиот, — выдохнул Райан, но в этом слове уже не было прежней ярости. Была лишь усталая констатация факта и глухое, невысказанное облегчение. Первый раунд битвы с ядом и отчаянием был выигран. Но война, как он понимал, только начиналась.       Райан поднялся, его ноги затекли от неудобной позы. Взяв Нио под локоть, он попытался поднять его и подвести к раковине. Тот слабо вырвался.       — Я… я сам могу, — пробормотал он, голос его был хриплым от слёз, рвоты и промывания.       Райан отпустил, но не отошёл. Он прислонился к косяку двери, скрестив руки на груди, и наблюдал. Его взгляд был не осуждающим, а скорее… контролирующим. Как у санитара, убеждающегося, что пациент не нанесёт себе вреда снова.       Нио, шатаясь, добрался до раковины. Он включил воду, сперва ледяную, и несколько раз плеснул себе в лицо. Затем тёплую. Он умывался медленно, тщательно, как бы пытаясь смыть не только грязь и запах, но и весь этот ужасный вечер. Из-под его сомкнутых ресниц вместе со струйками воды по щекам текли тихие, непрекращающиеся слёзы. Он почистил зубы с такой жестокостью, будто хотел стереть эмаль, умылся ещё раз, и ещё, и наконец, выключил кран.       Повисла тяжёлая, влажная тишина. Нио поднял голову и посмотрел на своё отражение в запотевшем зеркале. На него смотрел призрак. Кожа, всегда бледная, теперь была мертвенно-белой, почти прозрачной под глазами, где залегли синюшные, болезненные тени. Белые, почти бесцветные волосы слиплись и торчали мокрыми прядями. Глаза, огромные и тёмные, были пустыми, выжженными. В них не было ни надежды, ни даже привычного страха — только глубокая, всепоглощающая усталость и отвращение.       Он медленно повернулся, облокотившись о раковину спиной, и посмотрел на Райана. Не прямо, а исподлобья, будто боясь увидеть в его глазах подтверждение своим мыслям.       — Почему я… такой урод? — выдохнул он, и в этом шёпоте была не жалость к себе, а холодная, клиническая констатация факта, от которой по спине побежали мурашки.       Эти слова, сказанные с такой безропотной, принятой ненавистью к себе, словно сорвали какую-то предохранительную заслонку в Райане. Вся накопленная за ночь ярость, страх, отвращение к ситуации и странная, зарождающаяся ответственность за этого чокнутого идиота — всё это выплеснулось одним резким движением.       Он оттолкнулся от косяка, сделал шаг вперёд и со всей дури отвесил Нио пощёчину. Звук был громким в тишине ванной. Нио ахнул, отшатнувшись и ударившись плечом о полку. На его щеке моментально проступил красный след.       — Что ты несешь, идиот?! — вскрикнул Райан, его голос сорвался на визгливую, дрожащую от бешенства ноту. Он схватил Нио за плечи, прижав его к раковине, и тряхнул, заставляя встретить свой взгляд. — Урод? Ты? Да ты просто… просто сопляк несчастный, который не знает, как справиться со своей дрянной влюблённостью! Ты думаешь, ты один такой? Что твоя любовь какая-то особенно грешная и уродливая? — Он фыркнул, и в его глазах горел огонь собственных, давно выстраданных демонов. — Посмотри на меня! Я сосал своему родному брату, пока он спал, потому что не знал, как ещё заставить его обратить на себя внимание! Вот это — уродство! А ты… ты просто выпил какую-то дрянь, потому что не можешь признаться старику в своих чувствах! Это не уродство, Нио! Это глупость! Жалкая, инфантильная, тупая глупость!       Он выпалил это, не давая Нио вставить слово, выкладывая перед ним всю грязь и боль, которую они оба носили в себе, как будто сравнивая, чья рана гниёт сильнее. В этом сравнении, в этой яростной исповеди-обвинении, была странная, извращённая терапия. Он не утешал. Он бил правдой, как кулаком, пытаясь выбить из Нио эту жалость к себе, это желание спрятаться в коконе самоотвращения.       Райан тяжело дышал, всё ещё сжимая плечи Нио. Его собственные щёки горели от внутреннего жара. Он ждал. Ждал ответа, новой истерики, чего угодно — только не этого мёртвого, обречённого взгляда. Нио всхлипнул всего один раз — коротко, сдавленно, как будто подавился собственным стыдом. Затем, глядя куда-то в сторону от Райана, он прошептал:       — Прости… Я… я подсыпал ему. В какао. Он выпил. Ничего не заметил. А когда это… начало действовать… он испугался. Он смутился и сбежал. — Голос Нио дрожал, но в нём звучала не только вина, а какое-то горькое понимание. — Он слишком хороший для такого. Для меня. Для этого…       Он замолчал, сглотнув ком в горле. Потом, уже почти беззвучно, добавил, и в этих словах была настоящая агония:       — Я ужасен. И самое ужасное… что сейчас, вместе с этой виной и отвращением к себе… я чувствую… ужасное возбуждение. И это… это просто в край делает меня. Окончательным уродом.       Райан, всё ещё полный ярости и праведного гнева, машинально проследил за его взглядом, а затем сам посмотрел вниз. Пижамные штаны Нио не оставляли сомнений. Он действительно был возбуждён. Ярко, болезненно, предательски.       Райан фыркнул. Это был звук не презрения, а скорее усталого, циничного признания неумолимых фактов.       — Ну конечно, — пробормотал он, отводя взгляд к потолку, будто обращаясь к небесам. — А чего ты ждал? Это было неизбежно. Какая-то часть этой дряни уже успела всосаться. Прежде чем ты всё это… вывернул. — Он снова посмотрел на Нио, и его тон стал почти лекторским, отстранённым, как будто так ему было легче справиться с абсурдом происходящего. — Такие штуки… они так работают. Просто бьют по системе, заставляя кровь бежать быстрее, а мозг… ну, мозг отключается. Я знаю. Видел в фильмах, в играх…       Он говорил, пытаясь рационализировать, загнать этот дикий, грязный инцидент в какие-то понятные рамки. «Химическая реакция». Не эмоции, не извращение, а просто физиология под воздействием яда.       А Нио тем временем шагнул вперёд. Не резко, а как заколдованный, движимый тем самым «химическим» импульсом, о котором только что говорил Райан. Он подошёл так близко, что их носки почти соприкоснулись.       Райан, всё ещё что-то объясняя про «стимуляцию нервных окончаний и прилив крови», поднял на него глаза. И в этот миг Нио двинулся. Его рука, быстрая и неожиданно сильная, вцепилась в ворот растянутой футболки Райана. Он не дёрнул, а потянул — решительно, властно. И прежде чем Райан успел среагировать, отшатнуться или оттолкнуть, губы Нио прижались к его губам.       Поцелуй был не нежным. Он был отчаянным, влажным, солёным от слёз и горьким от вкуса зубной пасты. В нём не было любви или желания в привычном смысле. В нём была ярость — на себя, на мир, на Джиниана, на Райана за то, что он всё видит и всё понимает. И была потребность — заглушить боль любой ценой, перекрыть её другим, более острым, более физическим ощущением. Передать свой яд, свою испорченность, своё уродство кому-то ещё.       Райан ошарашенно замер. Его глаза, широко раскрытые, смотрели в сантиметре от закрытых век Нио. Его мозг, только что строивший логические цепочки, полностью отключился. Осталось только это: давление чужих губ, влажный жар, дрожь в теле, прижатом к нему, и оглушительный рёв собственной крови в ушах, в которую теперь вплетался ядовитый, обжигающий ритм чужого безумия.