Третья дверь налево

Гермиона ехала в Хогвартс со смешанными чувствами. За последнее время она отдала столько сил войне, что согласилась провести все летние каникулы с родителями, хотя Рон недвусмысленно зазывал ее в Нору. Гермиона знала, что нравится ему. Парень созрел для следующего шага, а она внезапно скисла. Рон был неотесан, груб, глуповат, хоть и развит физически, но на этом далеко не уедешь. Особенно когда у самой семь пядей во лбу и своеобразные взгляды на будущее. После трех месяцев непрерывного пребывания на солнце ее знаменитая шевелюра выгорела, а кожа приобрела золотисто-коричневый загар. Она много плавала и чувствовала себя обновленной, свежей, отдохнувшей и, однозначно, готовой к новому учебному году. Она сидела в купе рядом с друзьями, ловила комплименты, машинально участвовала в беседе, а мыслями была очень далеко. Легко быть умнее многих, когда испытываешь на себе побочное действие хроноворота. Рассчитать коэффициент воздействия было трудно. Она не нашла подходящую литературу. Просто с тех пор она стала стройной невысокой девушкой двадцати-двадцати двух лет, не так уж сильно отличающейся от своих однокурсников. Как она вращала маховик, так и годы с подростковой ломкой характера и прущими без выхода страстями пубертатного периода проскочили стороной. Именно поэтому более взрослый Виктор Крам ухлестывал за ней на четвёртом курсе. Полюбить, так королеву, проиграть, так сразу все… Она смотрела в окно в темноту, такую же черную, как его волосы, одежда и, должно быть, мысли. Ей казалось, что своим упорством, памятью, феноменальной работоспособностью и энтузиазмом ей удалось слегка обратить на себя внимание профессора Снейпа. Ей нравились все предметы, но зельевар, одержимый своим ремеслом, буквально заставил ее влюбиться в котел, кипящую в нем «саму смерть» и, заодно, в себя. Может быть, на первом курсе еще нет. Но на втором, когда оборотное зелье выстрелило… Как ей хотелось поделиться своим триумфом! Месяц поддержания огня, сумасшедший набор ингредиентов, несколько украденных и возвращенных книг, а Рон и Гарри оценили только результат. Если бы ничего не получилось, и не заметили бы. Ей было непонятно: как можно оценивать степень приближенности зелья к образцу, если его нельзя использовать? Поэтому на уроках она всегда старалась достичь совершенства. Попытки были не напрасны: ей удалось добиться не только высшего балла по зельеварению, но и особого, настороженно-неприязненного отношения к себе от преподавателя. Большой прогресс по сравнению с его привычным высокомерным отвращением, с которым он обычно обращался к ученикам. С чего она вообще взяла, что вечно недовольный Снейп нуждается в чьей-либо любви, внимании, сочувствии, понимании? Гермиона была умна и наблюдательна, но она все еще слабо представляла, как подойти к нему с тем, что накипело на душе. Впервые у нее не было стройного плана с несколькими запасными вариантами. Декан Слизерина всегда был холоден, язвителен и, в то же время, убийственно тактичен, если надо. Слуга двух господ, вечно между молотом и наковальней. Как ни странно, она могла попытаться предложить ему третий выход. Только куда? В полную неизвестность, покрытую мрачным туманом? Северус мог бы пойти на это, но к нему еще надо подобраться. Нельзя так просто задать вопрос в лоб и ждать ответа - скорее всего, он будет отрицательным, пропитанным презрением и язвительностью. Как еще убедить его в своей искренности? Оставалось уповать на легилименцию. Ограждать свой ум Гермиона не умела, а, как утверждали некоторые параноидально настроенные члены Ордена Феникса, Снейп не гнушался свободно пользоваться своим умением. Что же преподнести ему из своей памяти? Может быть, это — совсем еще детское восхищение плавностью движений его рук и их точностью при измерении дозы ингредиента. Или — стремительная походка и, чего греха таить, юмор. Тонкий, колкий, язвительный, бьющий точно в цель, понятный, но многими недооцениваемый. Еще чуть позже она озаботилась подсчетом его возраста. Что могло быть проще, он был однокурсником родителей Гарри. И сейчас он был всё еще молод. Хотя многие этого не видят. «И я знаю почему», — думала Гермиона. Пожиратель смерти, декан Слизерина, профессор — с молодостью не вполне вяжется. Социальный статус действует сильнее любого заклятия. Следующее, на что она обратила внимание, это всегда напряженное выражение его лица и морщинка на лбу, вызывающая желание подойти, разгладить ее и, чем черт не шутит, заставить его улыбнуться. Хогвартс-экспресс остановился на конечной станции. Хагрид, как обычно, встречает первокурсников. Путешествие на повозках с фестралами и замок, упирающийся Астрономической башней в самое небо. Она ничего не слышала, ничего не чувствовала, кроме своего безумно колотящегося сердца. Еще немного, еще, прямо сейчас! Свечи над столами в обеденном зале, звезды на потолке, гомон голосов — и только одна цель. Он сидит за преподавательским столом с недовольной миной, покачивая в бледных тонких пальцах стакан с тыквенным соком. Кажется, еще больше похудел, глаза совсем запали, но опрятен, только волосы не мыты неизвестно сколько. Давай, ну, давай же, подними глаза, я здесь, среди толпы, взгляни…  — Герм, куда ты пялишься?  Ах, да, конечно же, Рон — мистер любезность.  — На Дамблдора, — ответила она, неохотно отводя взгляд от преподавательского стола.  — Не вижу ничего особенного. А Снейпа будто наказали, мрачен, как летучая мышь. Впрочем, как всегда. Он мне еще на собраниях Ордена до чертиков надоел.  — А мне кажется, ему плохо.  — Чем хуже, тем лучше… ненавижу! — подытожил Гарри. Вот и весь сказ. Она была одна, совершенно одна среди звенящего гомона переполненного зала.

***

Сидеть за пиршественным столом сил не было. Что уж говорить о начале учебного года… Он только что вернулся со своеобразной аудиенции у Старого хозяина. Тот-Кого-Нельзя-Называть был не в духе. И свой гнев он вымещал на неугодных. Северус не всегда находил дипломатический подход к полному психопату, за что и получил по полной. «Круцио, круцио, круцио…». Пена у рта, и трещит от натуги хребет. Страшно хотелось напиться. А они подают к преподавательскому столу это пойло. Лечь бы в ванну и уснуть, чтобы вода совсем остыла и остудила какой-то надлом внутри. А еще этот старик! Убить его… Наслать бы на него «смертельное» прямо сейчас, чтобы уже не мучился и не мучил окружающих. От таких мыслей накрывает злость. На ком бы сорваться? Может, Хагрид? Он не обидится. Жалкая пародия на человека. Неожиданно взгляд запнулся на одном из столов с весело гомонящими учениками. На них он всегда мог выместить свою ненависть. Что делать, если глядеть на забавляющийся Гриффиндор помогает больше, чем на собственный Слизерин. Еще и деканат, от слова «доконать». Она сидит и смотрит прямо в лицо, прямо в глаза, через все ряды. Магглорожденное чудовище! Девочка с жуткой метелкой на голове, но толковая. Мозговой центр всего их гнилого коллективчика. Еще и в глаза заглядывает! В голове моей хочешь пошарить? Могу устроить! Может, все формы сексуального насилия над грязнокровкой, чтоб ее тошнило собственной кровью? А в итоге ее просто раздирают голыми руками в клочья. Как тебе такая картинка? Не знаешь? Не можешь себе представить? А я видел такое и еле ушел от участия… Интересно, зачем она смотрит? Глаза стеклянные от ужаса. Боишься меня? Это хорошо! Странно одно, она из кожи вон лезет на моем предмете, и это — не обычное тщеславие круглой отличницы, ей действительно нравится. Она всеми силами, всем узким набором возможностей пытается показать мне, что… Показать мне что-то… А теперь эта паника, испуг. Испуг за совершенно незнакомого, всеми ненавидимого мужчину. Э, батенька мой — маггл, да она втюрилась. То есть, влюбилась в тебя, уродец! Мерлин, какая дурь! Я схожу с ума. Но, право, интересно… Знаю, что с ними сделаю прямо завтра, на первом сдвоенном зельеварении в этом году. Знаю!

***

 — Откройте учебник на странице сто шестьдесят пять.  — Мы теперь от обратного пойдем? — сболтнул Рон.  — Минус десять очков Гриффиндору. Итак, «Амортенция»! Барышни оживляются, а юноши навостряют уши. Еще не любовь, но приносит массу неприятностей. Зелье очень сложное, требующее холодного расчета. Приворотное зелье не делается сгоряча. План вынашивается, вываривается и выверяется на точнейших весах.  — Что это он разливается соловьем? — бурчит Гарри, шелестя страницами. — Не к добру!  — Вам же потом и страдать. Сейчас вы разобьетесь на пары. Что заволновались? Пробовать не заставлю. От вашей Амортенции ваш прах можно будет скормить флобер-червям. Итак… А с вами в пару, если не возражаете, мисс Грейнджер, встану я.  — Но почему? — против воли вырвалось у Гермионы. "Ага, прокололась! Глазки бегают".  — Потому что учеников нечетное количество, и пары у вас нет.

***

Затем он обратился ко всем остальным.  — Советую распределить обязанности. В любом случае, Амортенция подразумевает партнерство. Боже, так быстро. Наживка за наживкой. Приворот, мнимая любовь (откуда тебе знать), партнерство (какое). Я много чего хочу. Намного больше, чем смею себе представить. Хотя, надо с чего-то начинать. И мы работаем. Я всегда хотела ассистировать ему, увидеть, как творится осязаемое волшебство.  — Я за ингредиентами к стеллажам, за вами огонь и помешивание, профессор. С вашего позволения?

***

Значит, активная. Активная лучше, чем пассивная размазня. Не будет истерик, страха и стыда. Что-то подсказывает, я еще подивлюсь…

***

Несколько раз показалось, что он пытался добиться физического контакта. Один раз удалось. Я чуть под стол не свалилась. Никакой выдержки! С этими каменными бобами совершенно не возможно управиться. Как, ну как из них добыть сок?! Ума не приложу!  — Вам трудно попросить о помощи? Мы же в одной лодке, —он внимательно наблюдал за моими безуспешными попытками сладить с бобами. Трудно попросить… Кто бы говорил! Сам возьми и попроси меня. Я выросла и загорожу тебя от всего мира. Можешь слить в меня, как в помойку, все свои гадости. Я выдержу, теперь я — тот еще безоар, для тех, кто понимает. - Нет, профессор, не сложно. Я не могу с ними справиться. Он протягивает мне руку, и я кладу твердые холодные бобы в его ладонь, прикасаясь к теплой сухой коже. Идеален, ни капли волнения. Но после того, как он раздавил плоской стороной лезвия серебряного ножа бобы и ссыпал их в основу зелья, слегка кланяется и отходит пройтись по классу. Обязанности. Я листаю учебник, вымеряю, кладу, кладу, вымеряю, помешиваю. И спиной ощущаю его взгляд. Нет, простите, не спиной, а затылком. В затылок впивается тупая игла. Легилименция. Ну посмотри, любимый. Предупрежден, значит вооружен. А-а-а! Все же, как это больно, когда проникают в твой мозг. Как и мои чувства, причиняющие боль пару последних лет.

***

Я накладываю заклинание невербально, без помощи палочки. Никто не может заподозрить, но она наверняка вкурсе по рассказам Гарри, как это приятно. Сейчас она бросит свои глупости и возненавидит меня, как конченого садиста, копающегося в розовых соплях девичьих любовных переживаний. Я листаю воспоминания очень быстро, от этого должно быть еще больнее, но она только еле заметно вздрагивает. Ого-го, еще со второго курса! Так-так, а мне так можно? Так очень хочется! Очертя голову, как в семнадцать лет, как будто Обливиэйт, и чувства, ага… Самые настоящие. Зелье сварилось! Я как в зеркало глянул, она не питает радужных иллюзий: «такой странный», «такой таинственный». У нее через тире: злой, резкий, усталый — потрясающий. Ну надо же - какой эпитет! Хочу выпить это зелье. Без всяких запретов, до самого дна!

***

Я добавила в котел последний ингредиент и задумалась.  — Вас что-то смущает, мисс Грейнджер?  — Здесь сказано, что может быть несущественная добавка — пыльца с крыльев махаона. Зачем она, профессор?  — Неужели вам не хочется, чтобы от вашего зелья у кого-то в животе бабочки порхали? Снейп сказал это тихо, чтобы не услышали за соседними столами. Я открыла пузырек и насыпала пыльцу на кончике ножа в готовое зелье. Оно стало лилово-розовым, опалесцирующим. Для сопливых романтичных дур. С кивком Снейп пронесся по классу, быстро набирая образцы.

***

Не дай бог прикоснуться к тому, что они там намешали. Хотя почти у всех девчонок зелье получилось недурно, интересно, сколько еще страдает от неразделенной любви ко мне? Судя по вжатым в плечи головам, нисколько. Какое облегчение!

***

Он перечислил тех, кому, по всей видимости, удалось сварить зелье «сносно». Назвал тех, кому ждать результат. Обернулся ко мне. На губах язвительная кривая усмешка. Глаза холодные.  — А вы, мисс Грейнджер, не знаю, на что рассчитывали… Превосходно? С учетом того, что зелье почти полностью сварено мной… - Пф, пх, кх… Я обернулась. Глаза застилала кровавая пелена. «Авада» на вас на всех и «кедавра» с нею. Как хорошо, что я не владею невербальной магией.  — На отработку, сегодня, в 20:00.

***

Друзья, кажется, искренне мне сочувствуют.  — Вот скотина! — разорялся Рон, меряя шагами гостиную Гриффиндора.  — Вот же гад! Чтобы он сварил, с чего бы? — пылал праведным возмущением Гарри.  — Круциатуса на него мало! — Рон, что ты! .. Его реплика лишает меня сил. Я плету косу по-магловски, руками. Коса торчит морковкой. Еще бы, из моих-то проволок. Я закрепляю ее импровизированным маленьким «статим». После этого до вечера отпускаю ситуацию и плыву по течению. К восьми вечера ноги приносят меня к классу зельеварения. У меня нет ни плана, ни решения проблемы. Я ничего не поняла. Интриган! Какой позор! Я дергаю дверь и соображаю, что он хотел остаться наедине. Уже интересней, но если он начнет читать нравоучения, я не выдержу. Скажу, что поняла и сразу уйду. В классе полутемно. Горит ряд светильников у дальней стены с доской. Он сидит на преподавательском столе, опираясь руками о столешницу. Сидит и молчит. Я сюда не в гляделки играть пришла. Или еще "легилиментить" будешь?  — Зачем вы оскорбили меня? Тишина.  — Зачем? Он сдается:  — Чтобы поговорить наедине.  — Тогда говорите. Он пожимает плечами:  — Я не знаю, с чего начать…

***

Слишком активная! Сама идет мне навстречу, запинаясь на последнем шаге. Она не шутит. Однако, в распростертые объятия падать, как будто я  ее ожидал всю жизнь, не собирается. Она протягивает руки и кладет мне на лицо. Осторожно и нежно устраивает его в чашечку из ладоней. Как точно! То самое, чтобы я хотел бы испытать для начала. Но я не досматривал, что она предполагает делать. Наверно, будет целовать.

***

Я кладу руки и ощущаю, впитываю, запоминаю. Четырьмя пальцами с силой разглаживаю вертикальную злую морщинку на лбу.  — Я хочу стереть ее с твоего лица!.. Провожу большими пальцами по синякам под его глазами.  — Снять с тебя эту вечную усталость... Слегка нажимаю ладонями на щеки.  — А еще, я очень хочу заслужить настоящую улыбку. Я готова ждать. Я хочу принять твою боль. Я так чувствую! И  у меня хватит сил.

***

Я слушаю песню магглорожденной вейлы. В голове все плывет.

***

Он соглашается сам с собой, вздрагивает и прижимается лбом между моих ключиц. Я почти утыкаюсь носом в его волосы, пряно пахнущие сырыми каштанами, и я знаю, что сделаю, чтобы стать еще ближе. Да, то о чем с раздражением думают многие...  — Знаешь, о чем я мечтала все это время? — начну с безобидного.  — Прямо со второго курса? Он бесцеремонно берет и обнимает меня, но оставляет немного пространства. Мы еще не едины, нас разделяет жалкий сантиметр. Спасибо, ведь мое предложение шито белыми нитками.  — Знаешь, нет, с первого! Хочу помыть тебе голову. Зачем ты ее так запускаешь?  — Это — моя броня. Хочешь отнять у меня последний щит?  — Конечно, ты будешь не ты. Не Самый страшный — Настоящий — Ужасный — Темный маг… — смакую прозвище, а он… он смеется. Я немного кривлю душой, не всегда его волосы выглядят грязными. И на то, и на другое есть свои причины.  — Тебе подсказать очищающее заклятие? Или нет... По-маггловски? Его глаза округляются, но он кивает. Нетривиальный поворот. Неужели его еще можно удивить подобным?  — Честно! - я чуть обижаюсь.  — Честное слово? Я весь твой! Он машет в сторону двери головой. Она открывается. И никакой пошлости… Он не несет меня на руках. Он накрывает мою руку своей и сжимает ее в кулаке так сильно, что я почти охаю. Немудрено, сейчас я увижу его жизнь, которая по праву считается самой закрытой в Хогвартсе. Во второй комнате библиотека и гостиная с большим камином, столом и двумя креслами. Значит, не больше двух гостей. Следом маленькая спальня, еще камин. Тяга уложена в сторону большого камина. В подземельях прохладно круглый год. Кровать под старым тяжелым, но не пыльным пологом. Эльфы убираются часто. За шпалерой дверь (ясно, гардероб), а вот и ванная. Она совмещена с уборной. Сама чаша мраморная круглая и большая, больше, чем на одного. Напрашивается вопрос, к чему такая роскошь. Морщусь. Он замечает. Ничего от него не скроешь. Но мы приняли негласные правила.  — Преподаватели не всегда одиноки. Преподавание — не обет безбрачия.  — Прости! Я слепа и могу не выдержать скорости развития событий. Но времени нет. И я это чувствую довольно остро. Промедление смерти подобно. Я смиряюсь с темпом действия.  — Что нам будет нужно?  — Мой шампунь.  — Который сейчас в гриффиндорской ванной! Что будешь делать? Урок?  — Акцио, шампунь.  — И…  — Там окно открыто для проветривания.  — Умно, но в подземелье нет окон.  — Засада...  — Доставай палочку и дай сюда руку. Когда он вновь взял меня за руку, я ощутила течение чужой силы. Совсем иной привкус: темный, острый, глубокий и такой сильный. Сердце рухнуло в пятки. Он предложил шампуню трансгрессировать. У меня много пробелов в образовании. Нам по возрасту не положено знать ничего о трансгрессии. Топчусь со всеми на одном месте. Оказывается, барьера для неодушевленных предметов не существует. Снейп недоверчиво вертит в руках мой шампунь с нейтральным запахом.  — Овес, ромашка, кокамидопропилбетаин, пэг, лаурилкарбоксилат, — он проносит флакон под носом. — И от этого мои волосы встанут дыбом, как у тебя?  — Не думаю. А что это? Беру в руки какой-то флакон с полки над ванной. Приятно пахнет травами.  — И это на волосы.  — Значит, сначала мой шампунь, а потом твой бальзамчик. Он сам снимает сюртук на двадцати обтянутых тканью пуговицах. Под ним просторная белая рубашка, рукава и ворот на завязках. Стряхивает ее через голову, оборачивается спиной, наклоняется и засовывает голову под воду. Я подбираюсь, наливаю шампунь, мочалю влажные волосы, массирую кожу головы, а он мурлычет. И все бы ничего, если бы не жуткие старые шрамы на спине. Я закашливаюсь. Он понимает без слов. — Что? Не очень украшают? Сейчас обряды стали намного демократичней, будничней и быстрее. А я получал черную метку, валяясь в луже собственной крови. Говорят, сквозь раны было видно ребра. Я намазываю на чистые волосы бальзам и приказываю стоять, опустив голову над ванной. А сама глажу его спину, провожу вдоль позвоночника, по каждому длинному шраму. Внезапно я чувствую, как спадает напряжение. Он судорожно вздыхает, а я прополаскиваю его волосы.  — Хочу, чтобы ты всегда делала так! В тебе прорва своего женского волшебства, нам, мужчинам, недоступного.  — Это называется нежностью.  — Но не такой. Я могу быть нежным, а ты не почувствуешь того облегчения, что приносят твои прикосновения. Мужчины устроены так, чтобы создавать препятствия для течения энергии. Ты возбудишься, а возбуждение запирает и концентрирует энергии.  — Чтобы ими меняться? — у меня в голове много побочной информации.  — Если получится, — он смотрит на меня недоверчиво, подбирая слова, словно прощупывая почву.  — Безусловно, — пытаюсь заработать авторитет. А как ты думал? Змея и белая мышка? Как минимум, змея и мангуст! Но я проиграю, решено!  — А так это будет обычный выброс. Притом, у каждого в свою сторону.  — Значит…  — Я — не девственник. Ты за меня переживаешь? Он произнес это слово! Ну, все, приплыли… Теперь страшно!  — Северус, я не думала… — слабенько пытаюсь оправдаться.  — Ты впервые не думала? Тогда я запрещаю тебе думать! Он порывисто обнял меня и уткнулся носом в щеку. Влажные волосы плюхнулись в лицо. Влажные, чистые, с приятным запахом. А я попыталась расслабить напряженную спину и опустить поднятые рефлекторно плечи. Теперь я знаю, чего хотеть. Я — упрямая тупоголовая гриффиндорка. Тогда я отталкиваю его, и он с недовольным вздохом отстраняется. Хочет не хочет, но я ловлю его за плечи и смотрю на его голый торс. Испытание сродни экзамену — развенчание кумира. Создается впечатление, что он от меня прячется. Почему, ну почему мне не должно понравиться? Он худощав, жировая прослойка отсутствует напрочь. От этого видно каждую сухую плоскую мышцу. Напротив, это пикантно-красиво, словно натянутая тетива. И я снова глажу его всеми ладонями и пальцами, чувствуя, как проскальзывают маленькие твердые соски темно-карамельного цвета. Снейп хватает меня за основание косички. Сейчас выгонит, и все будет потеряно. Но разве так выгоняют — взашей? Пульс зашкаливает барабанной дробью, бьется ощутимо под кожей, в ушах…  — Тебе так идет эта прическа, такая удобная, а шейка такая длинная… Он проводит губами и кончиком языка сквозь них по шее, прямо по сонной артерии, снизу вверх, очерчивает подбородок. Ой-ой, сейчас будет поцелуй. Волнительно и чуть страшно. И он прикладывает свои губы к моим лишь чуть-чуть разомкнутыми. Мы водим ими то в унисон, то сбиваясь и начиная все заново, но не углубляя поцелуй, только покусывая. Он меня, я его, верхняя, нижняя, снова. А, не попала… Вдруг он прерывается и быстро, четко и аккуратно, как и все, что он делает в жизни — этом вечном скольжении по лезвию бритвы — снимает с меня мантию. Честно говоря, под ней у меня шорты в клетку и маечка. Вид самый домашний. Так даже лучше!  — Ты такая домашняя... Я грожу пальцем, он понимает, что вторит моим мыслям:  — Сейчас я этого не делал.  — Я думаю, мы уже меняемся, — можно помечтать. Там, дальше в моих грезах, информация рассеивалась в тумане, ничего конкретного.  — Рановато. Канал связи еще не установлен… — Он смеется, но тут же хмурится, а я прижимаю указательный палец к его лбу. — Просто, раз побывав в твоей голове, я могу настроиться на течение твоих мыслей, как фон, легкий привкус.  — Значит, ты знаешь, о чем думает Гарри?  — Могу узнать, но не хочу. Мне неприятно, когда меня бьют наотмашь такой ненавистью. Потом, у него проблем почти как у меня. А в своей голове я пребываю изо дня в день.  — Прости, что я о нем. У нас с ним ничего нет.  — Я знаю, — с усталостью напоминает Снейп. А у нас что есть? Пока еще ничего, в сухом остатке — один облегченный поцелуй для самонадеянной дуры. Внезапно его чуть передергивает:  — А тебе действительно так сильно хочется? И очень-очень надо? Дело в том, что твои мысли были намного невинней. Ты искренне хотела помочь мне. Реализовать свое платоническое чувство и улучшить мое существование. Ключ ты подобрала тонко и безошибочно. Именно то, чего бы я хотел совершенно невыносимо и не смог отказаться, но все же… У меня тряслись коленки. Дура Лили Эванс! Каким бы крутым ни был был Джеймс, у Снейпа сами задатки были на порядок выше. Он просто рядился в сгустки тьмы, загораживающий свет.  — Зачем бегать от желаний? Ты хотел уколоть мое самолюбие? Я кажусь тебе ребенком? — сейчас же вся моя решимость пропадет!  — Уже нет.  — Так вот, знай, я начудила с хроноворотом еще на третьем курсе. Мне автоматически стало чуть больше двадцати лет, никак не найду коэффициент для точного вычисления. Кажется, или я стараюсь эффективней презентовать себя, накинув возраст? Для себя я не решила, что лучше. Сию секунду лучше быть взрослее.  — Какова проказница! — Нет. Я — жадина!  — Ах, ты жадная… Такая жадная до всего на свете... Наверно, я получаю то, что хотела. Больше он не ждет пространных объяснений. Северус снимает с меня майку. Лучше мне сейчас не проявлять инициативу. Гормональная буря прошла мимо меня, но опыта от этого не прибавилось. Я всегда была занята чем-то более важным, высоким — долг, учеба, война, дружба, вместо того, чтобы просто посмотреть на каникулах обычную человеческую порнушку. Я в себе разочарована. Но не отступлю, иначе зачем было бравировать возрастом? Очень быстро он присаживается на корточки и оставляет меня совершенно обнаженной, недвусмысленно хмыкая по поводу моего начисто эпилированного лобка. Не стесняться! Возмущусь, пожалуй… — Что?! Я три месяца торчала на пляже, — вышло неплохо.  — Вижу, что три месяца на пляже, как и не раздевал, — он очерчивает пальцами контур бледного следа от купальника. Подхватывает под мышки и выносит на вытянутых руках в спальню, как наградной кубок. В камине горит слабый огонь, поддерживающий приятное тепло. Я расслабляюсь. Мелочи! Остались сущие мелочи! Взрослая и раскованная. Господи, на нем самые дурацкие архаичные штаны из комплекта к мантии. Везде пуговицы. Два ряда пуговиц, пуговицы на лодыжках. Расстегивать их можно только с помощью магии.  — Я бы хотела посмотреть на тебя в джинсах и майке.  — Маскарад попозже устроим? У меня есть одежда магглов. А ведь он еще в кабинете был босиком… Как я пропустила.  — Попозже, — соглашаюсь я, глядя на эрекцию. Открываю рот сказать еще что-то. Меня прет, не могу остановиться.  — Если хочешь болтать, болтай. Иногда бывает такая реакция. Спалилась со всеми потрохами! Что меня выдало? Глаза, как две совиные плошки, или нервная болтовня?  — Ты не обидишься? А если я буду молчать?  — Сомневаюсь.  — Ты вгоняешь меня в краску своими словами больше, чем действиями.  — Так уж я устроен. Дурные привычки… Он шлепается на кровать рядом со мной. Проводит бегло рукой по телу до бедра, выдавая свое нетерпение. Хорошо, я готова, что бы дальше ни случилось. А дальше он проводит губами по шее, моему плечу и опускается к груди, будоража желание вперемешку со стыдом. Только бы не зажаться! Живот напряжен, как доска. Он гладит его и накрывает сосок губами, но не дразнит или облизывает, а присасывается не на шутку. Сосок болезненно встает, больнее, чем от возбуждения или холода. Это довольно жестко, но его действия образуют устойчивую связь с нарастающим комом напряжения внизу живота. Я хочу освободиться от этой навязчивой тяжести, но не знаю как. Видимо, придется подождать, пока не пройдут все метаморфозы. Лучше бы мы изучали анатомию вместо, вместо не знаю чего… Я возбуждена, я, мамочки, уже очень сильно возбуждена и совершенно готова. Так быстро! Он отрывается и принимается за второй сосок, но делает не то же самое, а то, что я ожидала. Нежно, дразняще. Мне нравится мужская нежность! Очень конкретная нежность. Не то, что мое море разливанное любви. Его рука скользит и опускается между моих ног, а моя — симметрично — между его. Если ему можно, то и мне можно… А может быть и нельзя, но хочется. Рискну!  — Сильнее сожми, это не стебелек ромашки.  — А мне можно командовать?  — Можно, но запрещать только, если сделаю больно. Болтовня вносила в ситуацию обыденность. И я не смущалась того, что он, не минжуясь, разобрал складки больших половых губ, а за ними тонкие лепестки малых, скользнув пальцами по кругу во влажном преддверии влагалища. Каждое движение приближало и наращивало такое странное физическое удовольствие. Комбинация кодов к замку, запирающему мое тело, которое я не знала.  — Больно будет сразу? Прости, теперь ты знаешь правду. Дежурный вопрос, но я слышала, что это больно. Ничего, потерплю.  — Сразу больно, если бы я изнасиловал тебя в ванной полчаса тому назад. Тогда я думал, целовать ли тебя вообще или не трогать, оставить все как есть. Я был в твоей памяти, поэтому знал и это о тебе. Как ни старайся, такое шило в мешке не утаишь. Отделаемся легким испугом! Мне понравилась его уверенность. Разговаривая, я плавно передергивала подвижную кожу его плотного, удобно лежащего в руке члена, чувствуя, как он чуть подается в такт. Ну и что, что это он показал мне, как доставить ему удовольствие. Я не блещу знаниями в этой области. Но ему ли не знать, что я прилежная ученица-перфекционистка. Будто удостоверившись в моей влажности, он развел губы еще шире, почти вывернув их наизнанку. Мне не было больно, только легкое недоумение. Пальцами второй руки он прикоснулся к неизвестному мне бледно-розовому образованию, смутно напоминающему малюсенькую головку полового члена. Меня немедленно пробило током. Я — ребенок магглов, что такое удар током, знаю. Но я не успела возразить, хотя и думала. Он двигал пальцами довольно быстро, стирая влагу, добавляя ее иногда из мокрого, сочащегося секретом влагалища. Заставляя меня извиваться и тут же смещая пальцы, чтобы не въехать ими глубже. А когда он облизывал их, смакуя мой вкус, мозг взрывался от желания продолжать пытку удовольствием вечно. Кажется, я больше не думала. Я все сжималась и сжималась, поджимая несуществующий хвост на копчике и не зная, как еще выразить такую бесстыдную и непознанную доселе часть меня. Немудрено, до нее еще надо докопаться, а я эротизмом не отличалась, находила, чем другим заняться. Когда сил молча наблюдать за всем этим не осталось, я стала тихо стонать, облизывая пересохшие губы. Северус мгновенно отреагировал влажным, приносящим облегчение, чуть более целомудренным, чем все остальное действо, поцелуем. Способность мыслить вернулась. Во мне просыпалась какая-то сумасшедшая жадность и эгоизм. Я уж выцежу эту ситуацию до капли. И тут я кончила, не успев додумать мысль. Ощущения отдались внутрь сильно, заставив меня выгнуться и охнуть. Мышцы влагалища сжались и непроизвольно задергались, как биение пульса. Должно быть, это какая-то магия, весьма темная магия, судя по тому, что моя голова вновь отъехала, уступая место властвующей, буйствующей зоне удовольствия…  — Так же нельзя! — выдавила я сквозь зубы.  — Только так и можно... Северус шустро, реакции ему не занимать, развернул меня лицом вниз, подсунул руки под живот и приподнял. Я встала на четвереньки на трясущихся руках. - Нет, — рявкнул он приказным тоном, будто догоняя уходящий состав. — Лицом в подушку, руки под голову, так надо! Я ощутила, как он уперся во вход во влагалище головкой члена. Куда там помещаться? Я не пользовалась тампонами. Обычно ставила повторяющееся заклинание на очищение и не парилась.  — Сейчас я войду в тебя. Сопротивляться не надо и помогать тоже. Если будет нужно, сам поправлю твое положение. Показалось, что я на экзамене. Надо же, впервые будет незачет. Настойчиво думалось, что двигаться все же надо. Я же живая. Я поймала мягкий скользящий толчок совсем неглубоко и чувство приличного распирания. И то, что он во что-то, очевидно, уперся. Четкие мельчайшие подробности ощущений. Я почувствовала руки на своей пояснице, удерживающие от лишних движений. Он еще надавил, и еще чуть-чуть, не откатываясь назад. Я чувствовала, как надсадно и, в то же время, очень мягко пропускаю его еще глубже. И вдруг я ощутила несколько четких уколов, отдающих вправо и влево, и тишина. Меня словно освободили, теперь было только переполнение.  — И все?! — Ну, почти.  — Ты — волшебник!  — От волшебницы слышу. Я хохотнула и подавилась смешком. Он продавил меня в горизонталь, не теряя контакта. Навалился всем весом. Стало душно, страшно и в то же время так сладко, как еще не было. Он переполнял меня до отказа и двигался с небольшой амплитудой, чуть прибавляя темп. Внутри слегка засаднило, все же ранка, хотя и нанесенная почти безболезненно. Но я забыла о ней. Нарастало новое удовольствие, более глубокое и более личное. Каждая фрикция упиралась в самое дно, скользила по шейке, перемалывая и перекраивая мое сознание через ощущения. Я чувствовала, как тяжесть внизу живота ослабевает, а комок распускается. А я будто взлетаю и раздаюсь в костях, мягчаю. А плавные волны удовольствия закручиваются по кругу все быстрее… О таком не болтают. О таком стонут. И я стонала, ощущая его дыхание возле уха, прерывистое и глубокое. Последний раз он толкнулся вперед, шумно выдохнул и кончил. Одновременно и меня как-то свернуло, я думала, это удовольствие не имеет определенного конца. Наверное, внутренности трансгрессируют сами собой. И что тут началось! Я бы запретила волшебникам и волшебницам соитие, особенно если они из разных лагерей. Меня утянуло в пучину какого-то мрачного, бушующего океана, грозящего затопить все вокруг. Когда я очнулась, то увидела, что вместо полога на нас, медленно кружась, падает снег. Он сказал, что его чуть не удушило мое чувство жертвенной любви. А я ничего толком не поняла, кроме того, что это была уже не я, не совсем я…  — Никогда не приноси себя в жертву, особенно мне! — и, все же, к нему вернулось прежнее серьезное выражение. — Особенно, если любишь! — Да, люблю! Почему я раньше не сказала?  — Потому что я и так знал. Он прикоснулся губами к моему затылку.  — А косичка на твоем заклинании выдержала все испытания!