Третья дверь налево

Мы лежали, обнявшись, переплетя руки и ноги. Я не имела представления о времени. Наверное, было очень поздно. Я опасалась, что он уснет, и смотрела на него во все глаза, а он смотрел на меня. На этот раз молча. — Гермиона, собирайся, иначе сейчас все повторится сначала. — Да! — восторженная дура. — Хочу тебя! — Не да, а нет. Как ты себе представляешь — отправиться на завтрак прямо отсюда, в компании «веселых» слизеринцев? — Действительно, нет, — я подумала, как бы закончить аудиенцию, не ударив в грязь лицом. — Я помогла тебе? Во рту было кисло, а в носу и глазах горячо. Но я не расплачусь, особенно над правдой. Я останусь благодарна жизни за эти мгновения. Он встряхнул меня. Не удержалась, продемонстрировала мимикой душевную сумятицу. — Глупая, кто тебе сказал, что это все? Нам надо немножко вернуться в реальность и подумать, как обставить наши встречи. Думаешь, я хочу расставаться с тобой? Может быть, я за завтраком поднимусь на ректорскую кафедру и объявлю всем, что у нас любовь и отношения! Пусть поздравляют! — Ты что! Не смей! — То-то и оно. — Хорошо. Я собираюсь. Я, вымотанная донельзя, побрела в ванную, где остались мои вещи. А когда вернулась, он уже оделся и протягивал мне кружку горячего травяного чая (должно быть, домовики). — Сейчас я наложу на тебя дезиллюминационные чары. И мы прогуляемся к вашей гостиной. — Я сама в состоянии... Но он примирительно улыбнулся, и я не смогла сопротивляться. — А утром жду на завтраке. Будем играть в гляделки. И не смей проспать. Буду волноваться!

***

Я уверенно шагал, чувствуя прикосновение невидимой руки. Как она была права! Невыносимо было заканчивать встречу так, будто мы были злоумышленниками. Украли частицу времени, которая в зачет жизни не пойдет. Недалеко от портрета Полной дамы я почувствовал горячий поцелуй невидимых губ. Она очень хотела оставить аванс на будущее и целовалась глубоко и яростно. Ласкала мой язык, напирала, не давая ответить, пила дыхание. Ну надо же, а говорят, что у меня с языка яд капает хуже, чем у василиска… Я насилу вырвался из ее объятий, выскользнул из кольца невидимых рук. Отошел на несколько шагов и снял дезиллюминационные чары. Я еще думал, что она будет стоять, потеряно ссутулившись, но ее спина была абсолютно прямой. Гермиона дотронулась палочкой до волос и произнесла: «Финита». Безбожная метелка встала дыбом. Она разбудила Полную даму, справедливо ворчащую, что после полуночи по коридорам бродить нечего, и прошла в гостиную Гриффиндора. А я чуть медленнее направился в свой Ад, ощущая, что самочувствие действительно улучшилось. То самое, почти неосуществимое, таинство обмена энергиями произошло. Так странно было чувствовать, как она реставрировала все бреши, впитывалась в сами структуры, в потоки энергии. Светлее я от этого не стал, потому что всё произошедшее уходит корнями в считающуюся темной магию кровных связей, молчаливых обетов и девственных жертв. Но я стал на порядок сильнее. Обновление было всеобъемлющим, и, боже, как захотелось спать! Как обычному мужчине после бурного секса!

***

В гостиной Гриффиндора еще не топят. Камин словно жерло потухшего вулкана. А перед ним на креслах… О нет! Сто раз нет! Только не это! Друзья с сочувствующими лицами. — Что вы там делали до двенадцати ночи? — шипит Рон. — Герм, ты плакала? — Гарри порывается встать, сжимая кулаки. Я в искреннем недоумении ощупываю лицо. — Кажется, нет, а что не так? — У тебя губы… Они распухли! А!!! И, возможно, еще парочка засосов в самых неожиданных местах. И почему я отмахивалась от Лаванды, когда она с гордостью рассказывала, как убирать следы неумеренных лобызаний? — Пойду я, посплю. — И ты так ничего и не скажешь? — подступился Рон. — Рон, ты мне в рыцари записался? Ну, я чистила котлы, — я мучительно рылась в памяти, перебирая наказания, о которых говорили ребята, — считала… Да, я считала пиявок, засушенных слизняков, мышиные селезенки… — Хватит, хватит, — поморщился Гарри, — он полный псих! В нашей ванной я внимательно изучила лицо и шею, судорожно стянула одежду до пояса и обшарила ноги. Какое облегчение, ни одного постыдного следа. А вид, между прочим, такой, как после сдачи экзаменов, то есть весьма самодовольный. С чего они взяли, что я плакала? Я не могу позволить себе раскиснуть, если стремлюсь не только в подруги для сексуальных утех, но и в соратники. Кстати, надо будет обсудить это, но что-то подсказывает, мы мало будем говорить на этих отработках. Как же дать ему понять, что я не глупа, что у меня есть некоторые планы, которые пока вопят: «Бери его в охапку и беги как можно дальше отсюда!» Особенно потому что я теперь хочу, ужасно хочу! Хочу хотеть, хочу отдавать и получать взамен. Психичка! Нимфоманка! Кстати, о "получать" — то, что я отдала что-то, вставшее, как недостающий пазл в его энергетические контуры, я почувствовала, но я также и получила. Темный океан медленно колыхался в районе солнечного сплетения. А еще говорят, что в это дело души не вложишь. Я уставилась на мыло, лежащее на раковине, и тупо произнесла: «Акцио, мыло!» Оно услужливо стукнулось о мои сомкнутые руки, которые я забыла подставить. Вот это да! Значит, я теперь так могу!

***

Я вернулся, быстро ополоснулся, представляя, как она лежит в ванне, раскинув руки, запрокинув голову на бортик, а я… Я иду спать. Как есть, мокрый и голышом заваливаюсь на кровать и забываюсь очень глубоким сном. Не подведи меня, внутренний будильник!

***

Я подскочила утром, как обычно. Мне не снились сны. Очень мило, иначе я бы вряд ли спала. Только Джинни жалуется, что я храпела. Ну, всхрапнула, ну и что! Имею право после такого трудного дня. Из зеркала на меня смотрит вальяжная сексуально удовлетворенная самка с метелкой на голове. Мгновенно заплетаю косу. Лаванда красит губы и пялится на меня. — Тебе идет. — Да, знаешь, заклинание «Просто блеск», я им рискнула уложить волосы только на четвертом курсе перед балом, оно занимает значительно больше времени, а держится плохо. Она хмыкает и одергивает мантию, выпячивая грудь четвёртого размера. С сомнением жмурю один глаз. Нет-нет, никаких комплексов неполноценности. Я знаю, чем красива — разум, честность, сила и любовь. Но на комплимент нарваться попробую.

***

В зале людно. На завтрак яичница, овсянка, оладьи в сиропе, тосты и тыквенный сок, куда же без него. Когда я подхожу к учительскому столу, Минерва окидывает меня быстрым взглядом. Ее зрачки сужаются — еще вчера я был не в лучшем состоянии, а сегодня снова свеж и бодр. — Северус, может быть, все-таки лучше обращаться в таких случаях к Помфри? Ага, значит, думает, что я, как минимум, выпил крови невинных младенцев. Хотя она не далека от истины. Если бы я не чувствовал страсть, нет, любовь к этой девочке, перевернувшей мне все нутро еще до того, как я вздумал потакать ее импульсивным порывам, мог бы хладнокровно нализаться крови после дефлорации. О, мой вид сегодняшней ночью мог бы заставить встать дыбом волосы на теле Минервы. Но ей об этом знать не положено по определению, она слишком прямолинейна в понятиях света и тьмы. Конечно, я смотрелся в зеркало. Синяки пропали и морщинка разгладилась, как она и хотела. А опущенные вниз уголки рта никуда не денутся. Потому что я нажил себе еще одну проблему. Раньше мне было наплевать на нее, на себя. Я был марионеткой, движимой новым кукловодом. Я готов был умереть. После крайнего попадания в просак, желательно скорее. Встреча с Темным лордом никогда не сулит ничего хорошего. Если с нее уходишь более-менее целым, то с подвинутым рассудком. А мне определенно не повезло. Воспоминания нахлынули удушливой волной, и я неподвижно застыл над тарелкой, словно переживая всё еще раз: До начала учебного года оставалось три дня. Как вовремя! Я трансгрессировал в поместье Малфоев и попытался нырнуть в обстоятельства как можно быстрее, как в холодную воду. Про себя величая его Старым хозяином, я предстал перед ним на обычном месте. Большой зал был тускло освещен. Он сидел в низеньком креслице и елейно улыбался мало похожим на человеческий ртом. Сразу ничего хорошего! — Северус, мальчик мой, давно ты не появлялся. Благодарю, что почтил нас своим присутствием! — Мой Лорд, вы звали меня. С некоторых пор ситуация так обострилась, война затягивалась, переходя в глухое противостояние. Цель по-прежнему была недосягаема. Догадываюсь, планы у него менялись чаще, чем погода, а с ними и настроение. — Северус, мальчик, — как бодрит, куда не ткнись, всюду мальчиком кличут! — Я сижу здесь, как в чертовой клетке, когда все остальные прохлаждаются. «Как трагично…» — Мой Лорд! — Молчать! — он срывается на сиплый крик. — Когда я последний раз слышал от тебя нечто вразумительное? Я должен был попирать ногами тело Поттера еще вчера, а не сегодня и не завтра. Может, мне приказать тебе убить его? «Доигрались…» — Слишком легко. Северус, послушай… — Слушаю, мой Господин. — Я случайно не слишком усложняю твою новую свободную жизнь? «Тоже мне, свобода! Быть слугой двух господ и прогибаться под каждого, искренне ненавидя обоих.» — Господин? — Да, что ты заладил — Господин, Господин! Он подскакивает с места со змеиной скоростью, я тоже не улитка и мог бы парировать удар. Но тогда с его уст сорвется убивающее проклятие, и, что-то мне подсказывает, мне повезет меньше, чем Поттеру. — Круцио! Может быть, попробовать расслабиться? Я падаю на колени. Нужны какие-то психотехники, ведь он не делает мне больно напрямую. И это — последняя мысль, что еще вспыхивает в сознании. Раскаленный штырь забивают в темечко. Боже, как больно! Я хватаюсь руками за голову, теряя зрение. Хватит, хватит, я достаточно унижен! Но он входит в раж, заняться ему больше нечем: «Круцио, круцио, круцио!» Невидимые, истязающие меня нити заставляют тело выворачиваться наизнанку, биться об пол с такой силой, что трещат кости, рвутся мышцы и нервы. Можно сказать, что я сам причиняю себе увечья, истекая кровавой слюной от внутренних повреждений. Это сейчас уже легко оценивать ситуацию со точки зрения выздоровевшего человека. К сожалению, непростительное заклятие потому и непростительное, что от него невозможно увильнуть, закрыться, как от той же легилименции. Я очнулся, ощущая холод каменного пола щекой. Так, значит, щека у меня все еще есть. Хотя смешного мало. Тело состоит из боли. Каждое желание пошевелиться вызывает слезы из глаз — и не от жалости, они катятся сами собой. Как следует поплакать сил нет. Во рту что-то мешает, я сплёвываю несколько зубов. Больше оптимизма, беззубым мне, возможно, удастся сменить презрение на некую жалость. Если бы жалость была тем чувством, которое я намерен вызывать. Такое впечатление, что хребет вырвали через шею. А вокруг тишина. Нечеловеческим усилием, опираясь на правую руку, левая висит плетью, пытаюсь сесть. Вокруг темно и очень тихо. Странно, ушел. Может быть, подумал, что запытал до смерти. Или я умирал по-настоящему? Тогда какого черта вернулся? Мне удается сесть более-менее вертикально. Машинально лезу в кармашек на мантии, где весьма удобно для быстрой атаки лежит моя родная, такая удобная, недлинная палочка, за все годы буквально растущая из руки. На месте. Даже палочку не отняли. Правильно, зачем она ему? Для коллекции? Так, сейчас будет по-настоящему больно. Меня плющит в трансгрессионном потоке. В сознание я прихожу на поляне недалеко от стен Хогвартса. А еще говорят, что ближайшее место для трансгрессии — Хогсмит. Не для тех, кому очень надо. Или я умирал повторно и трансгрессировал, как неживой предмет? Такому можно, где угодно. Однако встать я не мог. Что же делать? Крикнуть? Я не смогу набрать в легкие достаточно воздуха. Они проткнуты осколками нескольких ребер. Дыхания еле хватает для поддержания жизни. Сознание мутится. Да и без него мутит так, что поджилки трясутся. Надо пустить какой-нибудь сигнал. Зеленая искра, красная, не соображаю. Может, кинуть в небо огромную черную метку, тогда все сбегутся? От смеха спазматически скручивает живот, пустая тошнота подкатывает к горлу. Проблевался я, должно быть, не один раз. И вдруг я вижу ее. Ничего себе, надо срочно пересмотреть свое скептическое отношение, действительно, ясновидящая. Сивилла прибавляет шаг и переходит на бег. Пестрые платки развеваются на ветру. Становится жутко. За несколько шагов она тормозит и подползает ко мне на коленях, приближая свое лицо вплотную к моему. — Сивилла, только не надо поцелуев. Я, конечно, догадывался… — Северус, ты еще шутишь! Ее большие подслеповатые глаза немедленно наполняются влагой. — Я позову на помощь. Давай, зови. Особенно «повеселится» Минерва. Старика нет. Вся ноша на ее плечи еще на три дня. Остается лежать и уповать на то, что они меня окончательно не покалечат. Минерва закрывает рот руками. Должно быть, отсутствует какая-нибудь часть тела. В таком состоянии вполне возможно было устроить себе шикарный расщеп и не заметить его. На всякий случай шевелю пальцами ног. Преподавательская когорта бегло совещается. Флитвик берет меня в сферу и левитирует в больничное крыло. Большое ему за это спасибо. Если бы меня поднял на руки Хагрид, я бы точно сдох. В больничном крыле удивительно спокойно. Не то что в дни учебы — оно напоминает перевалочный госпиталь или вокзал. Я люблю навещать Помфри между семестрами. Как ни удивительно, мы дружим. Поппи присела на край кровати и взяла меня за руку. Несмотря на деловой вид, из ее глаз катились слезы. — Поппи... — Что у тебя болит, Северус? Какой профессионализм, «что у меня болит», так сразу и не скажешь. — Все. Она бормочет заклинание, которым убирают грязь или кровь. Я понимаю, что меня спасал только черный цвет мантии в сумерках. Здесь, при ярком освещении, очень хорошо было видно корку из запекшейся крови, остатков блевотины и кровавых соплей. До меня начал потихоньку доходить мерзейший запах этой коросты. Оживаю. — Тогда что больше? — Спасибо, Поппи. Уже в разы легче без этой мерзости. Кажется, у меня сломано несколько ребер, два, три или все, левая рука не работает и, — я перехожу на зловещий шепот, — тебе не видно, у меня как будто позвоночник торчит наружу в области шеи. — Ну, Сев, не все так плохо. Видок у тебя, как от очень проворного бладжера... Она запинается и начинает рыдать. Как не вовремя. У меня нет сил ее успокаивать. Начинаю собираться в кучу. Я знаю, как использовать опыт мадам Помфри и мои знания. Она сама — недурственный зельевар, и мы всегда тесно сотрудничали. Ученики ненавидят меня и любят ее за доброту, терпение и способность найти подход к любой магической болячке. Им невдомек, что я часто приходил ей на помощь. Они не знают, как она прибегала ко мне или звала, валясь в обморок от усталости: «Давай уж наварим костероста на весь год». Она годится мне в матери. Я помню ее со времен собственной учебы. Я был нескладным неуклюжим мальчиком. Часто выступал предметом всяческих магических шуток, безобидных и не очень. Можно сказать, у нее опыт по излечению моей персоны. И она знает, где границы моего терпения. Сейчас я начинаю думать, их нет. Я могу стерпеть все, даже две собственных смерти. — Тащи котел, Поппи. Надеюсь, у тебя есть пара ведер нашего любимого зелья и еще кое-что. Через часок, когда все готово, она доверительно шепчет: «Может, немного морфия?» — Не соблазняй меня. Спать не получится. Сама знаешь, костерост надо принимать каждые полчаса. Она вливает мне в рот первую порцию. — Повреждения слишком велики. На-ка… Помфри вновь плачет, вставляя мне в зубы старенький, изгрызенный сотнями учеников деревянный кляп…

***

И как же мне было умереть теперь? Как пожертвовать собой? Чтобы и она ушла следом? Бессмысленно, глупо! Я поискал глазами Гермиону и, сначала не найдя, поддался минутной панике. Я же обещал волноваться. Вот дрянь! Она заплела волосы, похоже, специально для меня. Это чтобы я был вынужден выйти с завтрака, прикрывая причинное место пустой тарелкой!

***

Очевидно, он имел неприятный разговор с Макгонагалл. Точнее говоря, прислушался к ее реплике и задумался. А теперь он нашел меня и, кажется, собирается прожечь дыры на месте моих глаз. Как можно выше поднимаю брови. Он заправляет прядь волос за ухо. Ясно! Вполне понятно. Я провожу рукой по кончику косы, слипшемуся на новом «статим», и мои волосы вновь топорщатся, превращая меня в обычную девочку-заучку-Гермиону Грейнджер, одну из трио, и что там еще… Он откидывается на спинку стула. На минуту прикрывает глаза. Выбирает яичницу и жаренный хлеб и ест с превосходным аппетитом.

***

Не помню, когда я последний раз так хотел есть! Есть, спать, жить, любить! М-р-р… желательно подольше, почаще, посильнее! Ух, чтоб тебя! ..

***

Я думаю. Я всегда думаю. В данных обстоятельствах, в том числе. Думаю правильным местом. Надо посовещаться. Интересно, мне удастся хотя бы начать разговор? Или он сразу накинется на меня? Замолчи, неправильное место! В прошлом году Гарри довольно много времени проводил с профессором Снейпом. Ему не завидовали, что отрадно, все, кроме меня. Помню, как я поучала его, закатывая глаза от собственных никому не понятных желаний, дескать, чем больше они будут общаться и учиться, тем лучше. Мне еще удавалось аргументировать свои слова сотрудничеством в Ордене и т. д. Дамблдор сам выдумал ему занятия по окклюменции — защите от вторжения в разум. Над головой загорелась огромная лампочка. Задача: где преподаватель и ученица могут свободно общаться, не вызывая подозрений? Решение: на занятиях и отработках! Ответ: устрою себе отработку! А на ней попрошу его научить меня защищать свои мысли. Теперь мне есть, что скрывать от невинно любопытствующих. Так и сделаю. Любимый, тебе не придется напрягаться в поисках поводов. Ты не будешь оскорблять меня напрасно, а мои друзья перестанут точить на тебя зуб. Конечно, мне будет немного трудно, но ошибку на уроке я подстроить смогу.