Дом.net

Смерти нет. Это концепция последних песен Юнги. «Эй, вы, я сам себе Бог, я безумно крут и лучше всех, а смерти нет. И без нее я буду вечен», - читает он со сцены, срывая аплодисменты пока немногочисленных зрителей. Андеграунд не располагает большими залами, но его это никогда не расстраивало. Подпольные выступления и записи в студии с дешевым микрофоном - первый, самый тяжелый, самый большой, самый странный, но необходимый шаг к славе. Всемирное признание и деньги рекой, что еще ему нужно? Насмешливо сощуренные глаза, такие темные, что в них отражаются созвездья. Лукавая улыбка пухлых чувственных губ, подтянутое тело, выгибающееся на простынях, и такое откровенное: «Я с тобой навсегда» - на выдохе, полустоном в самые губы, обжигая, отпечатываясь на сердце. И шальные фразы острым язычком, когда погода мрачная и еды в холодильнике нет, и горький кофе, потому что очень дешевый нормально не сваришь, и ледяные руки утром под майку: «Хен, ну очень холодно, и вообще, уже утро, потребности всякие», и «Покорми, блин, кота, шесть утра, а он мне лапой в морду тычет!» Юнги мотает головой, сбрасывая внезапно нахлынувшее воспоминание, и заказывает у бармена еще виски. Его персональная вечность, любящая шоколад с орехом и очень жестко, оборвалась два года назад. Оказалось, что вечности по имени Пак Чимин тесно на скрипучей кровати-полуторке, на него давят сырость и завывающее чердачное окошко, выбитое стекло в котором пришлось затянуть клеенкой. Теперь его вечность красит волосы в рыжий и одевается только в брендовых магазинах. Его вечность больше ему не принадлежит и умещается на переднем сидении понтового кабриолета, преданно терпя руку знаменитого Рэп Монстра на своем колене. Теперь Чимин с тем, у кого получилось чего-то добиться в этой жизни, кто сможет разбавить вечность дорогим вином и машинами последних моделей. Стало быть, Юнги снова конечен? Эквивалент слову «кончен». Осознание собственной смертности как-то не доходит. Он заливается дешевым алкоголем, грубит официантам, нарывается на драку, забивается в стремного вида тату - салонах, обесцвечивается до седой белизны, закидывается успокоительными вперемешку с ЛСД и пишет о том, что смерти нет, чтобы потом громко и жестко кричать это со сцены, пытаясь скорее убедить себя, чем доказать кому-то еще. В бешеном темпе спивающегося таланта пролетают незаметно дни, а он все еще жив. Оставив в очередном баре последние деньги, он идет по пешеходному мосту, раскинув руки навстречу холодному осеннему ветру. Ледяные потоки немного пробивают алкогольный щит и черную толстовку, и Юнги с ленивым безразличием думает, а не сброситься ли ему прямо сейчас? Риторики в вопросе давно нет, это не просто полуночный бред, потому что удостовериться в собственном бессмертии можно, только умерев. Однако, дома ждет полосатый серый кот, которого надо покормить. Остановившись на секунду, чтобы прикурить сигарету, он прислушивается к шуму то ли волн разыгравшейся от ветра реки, то ли машин, проезжающих по соседнему мосту, и упускает момент, когда рядом кто-то тоже останавливается. - Прикурить дай, дядя, - заплетающимся языком просит мальчик. Юнги думает, что у него начались глюки, потому что черноволосому парню от силы лет шестнадцать, он и школьную форму не потрудился снять, даже в неловком свете фонарей очевидно, насколько сильно мальчик пьян. - Мал ты еще, - огрызается двадцати четырех летний рэпер, неуклюже пытаясь обойти его. Несмотря на откровенно юный возраст незнакомец довольно высок, уже сейчас он выше Юнги на пол головы. – Курить вредно. Но парень хватает его за рукав толстовки и не пускает. Хватка у него тоже не по возрасту стальная. - Прикурить, - повторяет он, выдыхая на Юнги такой букет алкогольных ароматов, что тот, кажется, еще раз пьянеет. Делать нечего, бурча что-то типа «носишь дым, позаботься и об огне», протягивает зажигалку, заранее прикрывая ее с одной стороны от ветра рукой, и щелкает кнопкой. Но сильный ветер сдувает пламя, едва оно загорается, а потому приходится делиться сигаретой. Юнги прижимает свою рукой ко рту, а парень подходит максимально близко и, держа сигарету точно таким же образом, делает несколько затяжек, прикрывая глаза от дыма. Это похоже на поцелуй, они настолько близко друг к другу, что дыхание опаляет щеки. Когда кончик сигареты начинает светиться оранжевым, и до носа доносится аромат крепкого вишневого табака, незнакомец отстраняется, открывая глаза. Рэпер ловит в фокус глубокую темноту, вязкую и топкую, которая затопляет корабли и порождает чудовищ с щупальцами. И в этой темноте, пусть в ней и не отражаются звезды, так хочется утонуть. - Как тебя зовут? – голос отчего-то хрипит, а собственная сигарета, едва–едва начатая, падает на асфальт. - Чонгук, - улыбается, сверкая белыми зубками, темноволосый. Он делает несколько жадных затяжек, пока Юнги тупо пытается сообразить, это у него крыша едет, или это он сейчас собирается предложить малолетке выпить? - Тебе восемнадцать хоть есть? – стараясь урезонить нарастающий апокалипсис районного масштаба, уточняет рэпер. - М, я бы так не сказал, - парень смотрит на него очень внимательно, улыбочка становится откровенно блядской. – Но мы можем притвориться, что ты этого не слышал. - Выпить не хочешь? – вырывается, конечно же, помимо воли. Неадекватно пьяный, видимо, нижний мозг, разглядел перспективу и не собирается ее упускать. – У меня дома, вроде, что-то было. Надо как-то послать этого с готовностью кивающего дебила обратно, не позволить самому себе его приобнять за плечи. Не спрашивать, как дела, а упирать на то, что комнатка на чердаке, кровать громко и противно будет скрипеть, что она старая и вообще давно сломана, и окно с клеенкой, и денег нет, и андеграунд, и по утрам настоящая Аляска, холодно так, что просыпаешься только с мыслями о смерти, и кот, мудила, не греет. - Но там же будем мы, - пожимает плечами Чонгук на жалкие попытки блондина остановить самого себя. Звезды над головой прячутся за тучами, которые нагоняет неугомонный ветер. Грозится дождь, грезится снег. Поскорей бы он уже очистил этот город от пыли и осенней слякотной депрессии. Уже дома, сидя по-турецки на скрипящей кровати, Юнги вливает в шестнадцатилетнего ученика языковой академии «Бэлс» дешевую водку, подаренную каким-то не особо наследившим в его жизни человеком, и доказывает, что смерти нет. Чонгук смеется, приводит контраргументы и рассуждает о китайских философах, находивших своеобразное бессмертие в медитации, но никогда ее не отрицающее. Водка заканчивается, сигарета уже одна на двоих, и рэпер, как бы пьяный, как бы случайно прикасается губами к ямочке за ухом, надеясь в тайне, что парень еще не слишком пьян, чтобы врезать ему и сбежать. Однако, в ответ Чонгук сладко стонет и прижимается к нему всем телом. Брюнет демонстрирует отнюдь не по возрасту высокие навыки соблазнения: проводит языком по шее, оставляя мокрый след, вызывая мурашки, целует, слегка покусывая плечи и выступающие ключицы, забирается руками, на удивление теплыми и мягкими, под футболку, сжимает бусины сосков, игриво царапает короткими ногтями спину. Крыша окончательно машет ручкой, когда вырвав из рук Юнги сигарету, Чонгук затягивается и выдыхает дым в чужой рот. Осознает ли парень, что творит, не совсем понятно, ведь в таком возрасте, когда гормоны лезут изо всех щелей, алкоголь - сильнейший катализатор, потом головы просто нет, действия на уровне инстинктов, и желание всего одно, платоническое и вполне земное. Возможно, именно поэтому Чонгук не сопротивляется, когда его опрокидывают на кровать, сдирают, вырывая с мясом пуговицы пиджака, и даже сам помогает снять рубашку, уже осторожней, потому что по возвращении домой он не должен выглядеть так, будто бы его изнасиловали на улице. На периферии сознания, где-то между «уже точно да, и пошло оно все нахуй», скидывая собственные джинсы на пол, рэпер вспоминает, что надо бы покормить кота, но серый спит, свернувшись под клеенчатым окном в клубочек. Точно так же засыпает через некоторое время Чонгук, прижавшись к Юнги потной, все еще пылающей от засосов и царапин спиной. Сам же хозяин квартиры засыпает только на абстрактном рассвете, когда ледяной дождь начинает барабанить по крыше и царапаться в оконную клеенку. «Сегодня снова смерти нет», - говорит он себе, погружаясь в топкую, густую сонную темноту с сумбурными вспышками воспоминаний. Где-то на другом конце вселенной его персональная вечность заваривает утренний кофе и морщится на мрачное небо, потому что в колотящем о стекла шуме дождя ему слышится шорох клеенки, и на лице ощущаются колкие фантомные прикосновения шершавых кошачьих лапок.