Дом.net

Нас не существует по определению. Когда-то, во времена готов и саксов в английском языке существовало слово, обозначающее «мы с тобой». Целое слово, в котором умещалось сразу два человека, две жизни сливались в одно, были «нами». С исчезновением этого слова исчезло и понятие Юнги щурится, рассматривая клубы дыма в темноте. В честь победы Зико подогнал самокрутку из новой партии – трава оказалась крепче, чем Мин привык, а потому вштырило его не в пример сильнее. Взять хотя бы разговор с Чимином, который схватил его за руку, едва он спустился со сцены. "Поздравляю, а я вот ухожу. В Китай. Ты это, не скучай. У тебя же вроде даже мальчик новый. Как у вас? Все пылает, отлично, удачи вам." - выпалил рыжий и скрылся в абстрактный Китай. Вот только никаких «вас» нет. Да, Чонгук весь такой хороший, но стоит кому-то еще его позвать, кому-то более… Нормальному(?) Кому-то, кто сможет полюбить, так он бросится к нему, оставив Юнги далеко позади. Это написано у него в глазах пылающими буквами бегущей строки. В этом проблема бездомных котят, таких как Чонгук, таких как Чимин, как сам Юнги – их, никогда не существовавших в координатной системе отношений. В клубах дыма, делая очередную затяжку, ему мерещится прощальный взгляд рыжего: глубокий, наполненный слезами и безысходностью. И этот взгляд ловит его продымленный разум в фокус, протягивая невидимую нить из кадров их прошлой жизни, которой вообще уже давно нет. Юнги судорожно вдыхает, когда лавина воспоминаний накрывает его, сметая так долго выстраиваемые преграды. Метро. 23:40. Двадцать минут до закрытия, и вагон несется к ближайшей станции. В вагоне только три человека: беловолосый худощавый парень двадцати лет в черной толстовке, грязных синих джинсах, черной моднявой шапке с лейблом «Суприм» и больших квадратных очках-пустышках в черной оправе. Он с совершенно безразличным видом наблюдает за игрой в телефоне развалившегося у него на коленях черноволосого паренька с пухленькими щечками. Паренек лежит, протянув ноги в черных джинсах на всю длину сидений, высунув за перекладины ступни в белоснежных кедах. Огромная синяя толстовка на нем явно снята с чьего-то плеча, но ему, похоже, плевать, как он выглядит. Парни слушают одну музыку на двоих, и могли бы показаться просто хорошими друзьями, если бы сидящая на маленьком диванчике сбоку от них хрупкая девушка не наблюдала слюняво-чавкающую сцену поцелуя несколько минут назад. Черноволосый решил, что одна девушка – совсем не помеха, нахально оседлал колени блондина и сначала очень долго слюнявил шею, потом ухо, а потом переключился на рот, затягивая парня в долгий глубокий поцелуй, размазывая слюни и неприлично чавкая. Впрочем, блондин тоже не был против, уместив руки на аппетитной заднице своего партнера. И теперь девушка просто не знала, куда себя деть – то ли сразу блевать, то ли орать. Пока ограничивалась гневной перепиской с кем-то в какао. Просто Чимин любил напоказ. Чтобы у всех вокруг крутило животы либо от отвращения, либо от умиления. Они странная пара, и обоих это устраивает: двадцатилетний костлявый блондинистый Мин Юнги, защищавший пухленького брюнета все тринадцать лет, что они провели в детском доме, собирающийся защищать его всю жизнь; и восемнадцатилетний Пак Чимин, полгода как распрощавшийся с приютом, обещавший подарить Юнги возможность защищать его всегда. - Переключи песню, - сонно зевает черноволосый, не отрываясь от игры. Его голос холоден и ровен, словно бы это не он стонал в губы своего парня каких-то пять минут назад, словно бы это не его тело извивалось змеей в родных руках. Нет, не он. - Не хочу, - так же спокойно отвечает ему Юнги, поправляя очки. Будто бы это не его возбуждали так, что не «бля, у меня встал», а «снимай штаны и становись раком, иначе пиздец». Нет, не его. Их, разгоряченных, возбужденных, пылающих, просто нет. Юнги делает новую затяжку, и очередное воспоминание разворачивается перед глазами. -Юнги, принеси полотенце! – орет Чимин из ванной комнаты. В ванной, к слову сказать, кроме раковины, унитаза и душа в стене ничего нет. Даже зеркала. Надо, что ли, поставить. Мин входит в ванную, дышащую паром, в одних домашних шортах. - Зачем? – осведомляется он, с легкой полуулыбкой разглядывая своего парня. –Все равно придется перемываться. Чимин удивленно хлопает глазами, но блондин в два шага преодолевает разделяющее их расстояние и вжимает его в теплую стену. - Ты такой горячий, - выдыхает он на ухо, жадно проводя руками по влажному телу. - Дурак, - смеется Чимин, обнимая его за плечи. – Теперь нам понадобятся два полотенца! Юнги смаргивает образовавшуюся от дыма слезинку. - Гребаный урод! – вопит Чимин, швыряя в Юнги подушки и книги. – Придурок! Пиздец! У нас денег нет, а он нажрался. Это были, блять, последние деньги! Испуганный кот залезает под диван. А Юнги, покачиваясь, отступает к ванной. - Мне до зарплаты, как тебе до славы! Ты хоть думаешь вообще?! Или тебе голова нужна только, чтобы заливать в нее виски?! Виски, это же блять, надо додуматься! Мин уворачивается от летящей в него недопитой бутылки и скрывается в спасительной теплоте ванны. Кот жалобно орет из-под кровати, а Чимин закуривает, продолжая материться. В их отношениях больше не осталось трепетной романтики. У них и отношений – то почти не осталось, так тлеют головешки, оставшиеся от чувств. - Я люблю тебя, родной, - скребется в дверь отошедший Пак через бесконечно долгие сорок минут. – Я понимаю, тебе тяжело, ты стараешься, но нам не хватает. Может ты найдешь хоть какую-то подработку, я один не могу… "Тащить наши отношения на себе", - не договаривается, но отчетливо слышется в голосе. Юнги распахивает дверь, злобно щурится, выплевывает мерзкое: «Я тебя не держу. Не нравится – кота в руки и вперед». И Чимин, не выдержав, ушел. Кота, впрочем, оставил. Юнги ревет навзрыд, спрятав голову в коленях. Самокрутка дотлевает в его пальцах. Он только сейчас понял, как вел себя. До него только сейчас дошло, почему Чимин не бросил его, даже повстречав Намджуна. И почему Рэп Мон убежал, осознав, что может больше никогда не увидеть рыжего. Просто Юнги и Чимина никогда не существовало по определению. Но у Кима Пак вполне мог быть, потому что имеет место подчинительная связь, страдательный залог, а это совсем другая система координат. Шуга захлебывается слезами, бормоча что-то неразборчивое, что даже сам не может услышать. А когда он приходит в себя, то чувствует на плече чью-то дрожащую руку, или это его тело дрожит? Он поднимает взгляд, чтобы увидеть блестящие дорожки слез на лице Чонгука, или это его собственные слезы? Чон хлопает его еще раз по плечу и дрожащим голосом бросает что-то вроде: «Бар закрывается», - и уходит, оставляя его одного. Блондин кивает и осторожно поднимается. Волшебного «мы с тобой» не существует. Шуга машет на прощание Зико, выходит из бара и вдыхает морозную прохладу последних осенних дождей. You know there's no one, I can relate to I know we won't find a love that's so true There's nothing like us There's nothing like you and me Together through the storm