Дирижабль скорой помощи

      Утро началось плохо. Нет, не так. Утро началось просто отвратительно и впитало в себя абсолютно все неудачные события, которые только можно впихнуть в этот короткий промежуток времени. Началось всё с того, что коты в пять часов утра уронили на пол массивный механический будильник. За ним бодрой цепочкой десантников-парашютистов шмякнулись книги, а следом завалился шкаф. Соседи, ценящие покой, тишину и Рамштайн в два часа ночи решили разобраться, но, постучав минут пятнадцать в дверь, разошлись по домам. А мне пришлось убираться и приводить мебель в строго вертикальное положение. Будильник жалобно зазвенел и умолк. Ложиться спать больше не имело смысла.       Вторая радость поджидала меня в ванной — горячую воду отключили. Мятолицое и лохматое отражение с недовольным видом разглядывало меня и жевало зубную щётку. Среди спутанных волос торчал чёрный проводок вживлённого слухового аппарата. Китайская ересь монотонным голосом уставшего от жизни мамонта пожелала мне доброго утра и умолкла. Надо бы уже разобраться с инструкцией и отключить эту функцию.       Кое-как приведя себя в порядок, я пошла на кухню готовить завтрак. Думаю, небеса решили наслать на мою несчастную и не совсем здоровую голову как можно больше неприятностей, понаставив в самых неподходящих местах дверные косяки. Отбив себе оба мизинца на ногах, я осознала, что у меня, бодро булькая, убежало кофе, изучая теперь плиту. Перелив оставшееся в термокружку и на ходу жуя бутерброды, я вернулась к злополучному шкафу, согнала с джинс кота и начала одеваться. За окном плыли низкие серые тучи, накрапывал мелкий дождь. Я торопливо натянула первое, что попалось под руку, а именно тёплые после кота джинсы и белую водолазку с оленем. Снова вернулась в ванную и только сейчас осознала свою ошибку: сегодня абсолютно каждый одногруппник назовёт меня Оленем. Замечательно.       Краситься и что-то делать с лицом было лень, и потому я обменялась хмурым взглядом с отражением и поплелась в прихожую. Накинув плащ и затянув пояс, я вышла из маленькой однокомнатной квартиры. Родители спихнули меня в это неприглядное жильё, сами оставшись в другой стране с твёрдым намерением разбогатеть. Я не возражала.       Дождь усилился. Прохожие втягивали голову в плечи, пальцы в ладони, ноги в туловище, словом, всё что можно куда только можно., стараясь стать компактней. Они штабелями укладывались в автобусы и отчаливали в неизвестных направлениях, оставляя на запотевших стёклах таинственные знаки внеземных цивилизаций и изредка тыкая друг в друга зонтиками. Впихнув свою отощавшую от болезней и студенческой жизни тушу в один из таких автобусов, я тоже поехала в неизвестном направлении. Ну, как в неизвестном, во вполне чётко обозначенном — в университет.       Минут сорок я сотрясалась, поддерживаемая с разных сторон различного рода пассажирами, и молилась, чтобы из меня на повороте ненароком не выдавили органы. А потом машина неожиданно заглохла. Водитель ругался, дёргал рычаги, жал на педали и пытался завести свою колымагу. Наконец, он убедился, что больше никуда не поедет, бросил автобус прямо посреди проезжей части и решительно отправился в расположенную на остановке шашлычную. А люди, толкаясь, поспешили выйти на улицу.       Я позволила человеческому потоку вынести меня под дождь, подняла воротник плаща и потопала к конечной цели своего путешествия.       Однообразные серые дома сливались в одно сплошное пятно. А среди этой бесцветной массы как-то даже слишком резко выделялось здание филологического университета, с его красно-оранжевыми крышами, белоснежной, но кое-где осыпавшейся штукатуркой и многочисленными то ли башенками, то ли особыми бородавками для зданий. Изнутри они играли роль кладовых и «мест для молитв перед контрольными». И порой эти молитвы помогали даже лучше Википедии.       Впечатляло это здание только когда человек видел его впервые. Все остальные разы оно казалось громоздким и слишком нелепым, а его создатели — обкуренными. Поэтому даже туристические маршруты по городу составляли таким образом, чтобы проехать мимо этого «храма науки» всего один раз, благо, это было нетрудно. Я прошла через украшенные колоннами раздвижные двери — ещё одно чудо инженерной мысли! — и оказалась в подозрительно пустом холле. Орган печально загудел — опять просела клавиша. На часах семь пятьдесят три, в самом людном месте университета — никого. Списанный орган, в услугах которого церковь больше не нуждалась, а хитрые филологи с неясной целью протянули нему загребущие руки, снова загудел, ещё громче и трагичнее. У доски с расписанием стояла секретарша и сосредоточенно что-то бубнила в телефон. Я встала рядом, ждать, пока она закончит рассуждать про пятьдесят восьмой оттенок красной помады. У нас с модой холодная война. Или ядерная.       Секретарша, наконец, соизволила поднять на меня глаза. Милая улыбочка жирно накрашенных губ сменилась брезгливой гримасой.       - Чего тебе? — поинтересовалась она, закрыв ладонью динамик телефона.       - А где?.. — начала я.       - Всем сделали рассылку по ватсапу. Сегодня районное совещание, пары только у четвёртого курса и только с часу дня. Вон! .. Да-да, именно там. После статуи налево.       Замечательно! В договоре по стандарту указывалась электронная почта, а в итоге всех предупредили через единственную социальную сеть, где меня нет. В кармане завибрировал телефон. С неизвестного номера пришёл издевательский вопрос: «как дела олень?» Без заглавных букв и запятой. Вот такие они, филологи.       Я спрятала телефон, показала спине секретарши язык и пошла к остановке. В пустом автобусе сидел счастливый водитель и с самым довольным видом уплетал свой шашлык. Ну, хоть у кого-то сегодня счастливый день. Следующие два часа я провела в непростительно долгой и относительно безнадёжной пробке. Но зато потом получила бесценную возможность выспаться.       Ласковое закатное солнышко светило мне прямо в глаз. Левый. Будильник, пиликающий в шесть часов, зазвенел и в очередной раз упал на пол. Пусть лежит.       Я встала. Волосы превратились в живописный колтун, на лице остались следы мятой наволочки. Сон никуда не уходил. Умывшись, я вспомнила о необходимости купить продукты, а то в холодильнике мыши через равные промежутки времени казнили друг друга через повешение.       Я вышла на улицу. Мелкий мерзкий дождик даже не думал прекращаться, и я пожалела, что вместо чего-то водоотталкивающего надела кожаную куртку.       Смеркалось. Автомобили ровными рядами, словно овечки, бредущие в загон, не спеша ползли по дорогам, периодически испуская то ли боевой клич то ли жалобный стон. Мимо меня проползла гигантская жёлтая гусеница трамвая, осыпав себя фонтаном голубых искр — водитель забыл опустить «рога». Пешеходам загорелся зелёный.       Ни выбор продуктов, ни стояние на кассе мне никогда особого удовольствия не приносило. Аппарат отпикал мне сумму, на которую я набрала еды, и отправил дальше. Кассир вяло попрощался.       Дождь успел слегка затихнуть, превратившись в не менее неприятную водяную пыль. Она тонким слоем покрывала волосы, мельчайшими каплями повисала на бровях и ресницах, холодила кожу.       Было холодно. На улице остались только запоздалые прохожие, да отчаянные собачники. Внутреннее «Я» недовольно заворчало — ему дико не нравились пустые улицы и тот маршрут, которым я собиралась идти. Вроде ничего страшного или плохого в нём нет, а «загаражья», которым ретивые мамаши пугают доверчивых детей, на моём пути точно не встретить.       Каждый из нас хоть чуточку шизофреник. И каждый слышит голоса, которые пытаются убедить в том, что хорошо, а что плохо. Обычно этих голосов всего два, и для удобства их весьма поэтично называют добром и злом. Они редко друг с другом соглашаются и предпочитают вводить своего хозяина в заблуждение, создавая цепочки ложных суждений и обильно дополняя мысли иллюзиями. Этот добрый и злой голос предпочитают с пеной у рта — насколько она вообще у них может быть — спорить между собой, совершенно не помогая хозяину решать проблемы. А есть ещё такое «чудо» с гордым именем Интуиция. И когда Эти три товарища собираются в одном отсеке мозга и начинают вопить и махать несуществующими руками, стоит их выслушать. Но я, игнорируя всех трёх, решительно шла по лужам, храбро размахивая белым полиэтиленовым пакетом. Голоса притихли.       Сзади послышались торопливые шаги. Я от неожиданности вздрогнула, а мимо, громка цокая каблуками промокших туфель, протопал человек, явно боящийся меня сильнее, чем я его. Он прошёл через маленький проулок, освещая себе дорогу фонариком на телефоне и скрылся за углом.       Терпеть не могу это место. Лампочку выкрутили ещё несколько месяцев назад, и узенькая улочка — метров двадцать в длину, не больше! — стала не только самой короткой, но и ещё и самой неприятной дорогой.       Темнота давила на глаза. Осталось пройти половину этой несчастной дыры между домами, но кто-то схватил меня за плечо. Я рванулась вперёд. Неизвестный ловко подсёк мне ноги, заставив растянуться во весь рост на мокрой земле. По лужам покатились банки с консервами и неестественно белая буханка хлеба. А мои карманы уже выворачивали неправдоподобно умелые руки. Но они (карманы, а не руки) быстро кончились, а на смену чужим пальцам пришла короткая острая боль в левом боку. Грабитель распихивал нарытые сокровища по карманам и собирал консервы, любезно придерживая мою спину ногой. А потом попытался скрутить с пальца золотое кольцо с фианитом. Заглянул мне в глаза. И закричал. Он кричал и торопливо отползал.       Я чувствовала сильнейшую боль под рёбрами. В висках стучало. Пальцы, нащупывавшие опору, нашли только шпроты и что-то липкое. Тёплое. Густое. Неприятное на ощупь. В груди проснулся вулкан. Ночной грабитель вскочил, опять рассыпав несчастные консервы. Проулок на краткий миг озарился багрово-красным светом. Вода в лужах и вода, подающая с неба, показалась загустевающей кровью; в рубиновых тонах отражались жуткие сине-чёрные облака и исщерпленные трещинами стены домов. Но всё закончилось так же быстро, как и началось. А потом раздался звук, будто кто-то щёлкнул выключателем. Ночь сменилась на день. Лужи, грабитель, стены, мои консервы и дыра в левом боку исчезли.       Я стояла посреди мощённой булыжником и запруженной людьми улицы. Они толкались, разговаривали, открывали и закрывали вычурные кружевные зонты, бесконечно поднимали и поправляли шляпы, сплошным потоком проходя мимо. Ярко светило солнце. Мелькали длинные юбки, шурша подолами. Кто-то ударил меня по лодыжке тростью. Я обернулась и замерла, вглядываясь в до боли знакомые черты лица. И благополучно потеряла сознания, с наиглупейшей улыбкой повисая на своём «друге детства».