Do you

Если сравнивать Чимина с литературой, то он - прозы Брэдбери, слогом пробирающие струны души, цепляющиеся звенящей молодостью, вкусом вина из одуванчиков и огнём, опаляющим книги. Он как ветер летним утром или чай в стужу, согревающий прохладные руки и осипшее горло. Мимолётное слово, вылетевшее совершенно случайно, но уже дарующее какую-то особую «перьистость» обстановке. Юнги же в данном случае как Мураками - тёмный, пошлый и грязный; пропитанный философией и сплином из окурков сигарет и испорченных апельсинов в тарелке - кислых, сухих. Он как подворотни и затворки тёмных человеческих душ, как небо в ноябре и жгучий холод каева сердца. Однако в их жизнях мало из сказок и литературы вообще - дрянной коллаж из пожухлых осенних листьев, безжалостно опаленных солнцем, слишком ярким, видимо, в такую холодную погоду. Их кисметы переплетаются прочными канатами, стирающими кожу до костей - не выбраться, как не пытайся прекратить, как не пытайся убежать - дорога заканчивается поворотом, а сам путь схож с уроборосом. Поэтому когда Юнги обнаруживает рядом с собой Чимина, сладко посапывающего, то невольно хмурится и осторожно убирает его руку со своего бедра, встает с кровати и некоторое время со стороны наблюдает за младшим. Тот мерно дышит, рыжие волосы падают на закрытые глаза, а пухлые губы покрылись белёсой пленкой. Почувствовав на себе чужой взгляд - Чимин проснулся, и вяло улыбнулся, смотря на Юнги, стоящего в майке и боксерах. - Ты смотришь, как я сплю? Говорят, что если наблюдаешь за спящим человеком – он тебе нравится. - Здесь мало чему любоваться, - фыркает Юнги в ответ и отворачивается, уходя на кухню. Чимин улыбается своим мыслям, потягивается до приятного хруста в позвонках и зевает – на часах уже одиннадцать, по календарю ноябрь – воскресенье. Нужно поторопиться, пока Юнги не превратил обычный завтрак в войну с пожаром в микроволновке или дальнейшие попытки отмыть плиту от вытекшего из турки кофе – поэтому Чимин, разыскав свою футболку на полу, спешит хёну на помощь в нужный момент – когда тот пытается справиться с тостами и чуть ли не превращает хлеб в угли. С Юнги хорошо. Несмотря на шероховатость, Чимин уверен, что Мин мягкий на самом деле - просто ему нужно свыкнуться с ещё одним человеком в своём пространстве – максимально сжатом для одиночества. Когда их локти соприкасаются, то оба стараются не обращать на это особого внимания – итак неловко после прошедшей ночи. Убийственно тяжело продолжать строить из себя незнакомцев или людей, у которых единственная общая черта – принадлежность к роду человеческому. Когда Чимин впервые встречает Юнги - на том синяя толстовка, джинсы и ворох на голове. Еще у Юнги настроение колеблется на уровне дна, в пальцах зажаты ключи, а в карманах гремит мелочь - он пытается открыть дверь, но мажет мимо скважины и тихо рычит - руки трясутся от усталости и перед глазами плывет. Голод дает знать о себе, и Юнги в который раз думает, что лучше бы заботился о своем здоровье, нежели о незаконченной работе. Но так уж повелось, что Мин отдавался чему-то полностью или не делал вообще ничего - это у него девиз такой по жизни. Поэтому когда мягкий голос интересуется, не нужна ли помощь, Юнги глядит почти злобно, а после смягчается - лицо нового соседа больно уж доброе. Юнги пожимает плечами и отходит в сторону, позволяя этому парню отпереть дверь, и чуть ли не забывает о ключах, когда как сосед протягивает связку и улыбается. А потом это лицо маячит всё чаще – в лифте, в магазинчике на первом этаже, где Юнги закупается дешёвым кофе, на остановке, на соседнем балконе. Чимин – так представился однажды сосед, как правило, выходит подышать свежим воздухом, а Юнги нравится задымлять его. Ещё ему нравится касаться Чимина, когда совсем близко – тёплой кожи, мягкой, пахнущей так, что Юнги теряется в эпитетах и метафорах, сравнивает себя с дураком и закрывает глаза, чтобы не видеть взгляда напротив или чтобы ощутить острее каждую частичку, пальцами изучить плавные изгибы позвонка, обвести контуры ключиц и не останавливаться. Единственное, чем Чимин доказывает свою привязанность – тихий выдох около уха – без слов, потому что младший без понятия, что должен говорить, чтобы не казаться дураком или слишком пошлым. Ему кажется, что Юнги исчезнет, если произнести то, что вертится на языке долгое время – такое простое, такое дурное «Люблю». Чимин даже не уверен, что это любовь на самом деле, а скорее какой-то эксперимент обоих сторон – позволить себе чуточку запрещённого. У Юнги блог, который Чимин посещает анонимно – делает вид, что не знает ни об одной мысли Мина – так легче обоим. А у того водопады из идей, калейдоскопы фантазий и бесконечные парадоксы – споры с самим собой и окружающим миром. Чимин однажды выкопал следующее: «Запретная любовь всегда будет восхваляться в музыке, литературе, искусстве в целом. Она прекрасна. Она болезненная, хрупкая и прозрачная. Её описывают непорочной, пошлой, страстной... Вспомни о Ромео и Джульетте или о Тристане и Изольде - все они были влюблены дико, до желания отдавать жизни. Но, будь эта любовь разрешенной, простой и обычной, влюбились бы они друг в друга? Посмотрел бы сердцеед Ромео на Джульетту? Запретная любовь от того и прекрасна, что доподлинно известно - будущего на неё не имеется, а тешить себя надеждами - вот истинное счастье человека». Поэтому Чимин сомневается в честности Юнги, но и обвинять его во лжи права не имеет – никто не обещал воздушные замки. Так что Пак передаёт упаковку шоколадных хлопьев и чуть заметно вздрагивает, когда Юнги касается его руки пальцами – прохладными даже с утра. Завтракают, болтая о чём-то постороннем – Чимин о новой найденной мелодии жёлтых монстров, а Юнги о работе. Солнечные лучи гуляют по чашкам, тонут и преломляются в шоколадном молоке, поблёскивают в глазах напротив – вечно сонных. У Юнги в уголках рта крошки от хлопьев, а у Чимина желание убрать их – явно не пальцами. От собственных мыслей ему неловко и Пак переводит взгляд в сторону окна, где вид на осеннее небо и дом напротив – такой же серый, как и все в этом районе. Юнги как-то раз говорит, что у него плохая память. Тогда Чимин впервые представился, а потом обнаружилось, что Мин не запомнил даже. Поэтому Пак стал чаще появляться перед Юнги – желать доброго утра и хорошего вечера через перегородку балкона; здороваться в магазинчике на первом этаже; стучаться в дверь и просить соль, а однажды остаться на ночь. И если у Юнги действительно плохая память, то Чимин не хочет быть забытым – в конце концов, Мин хрипит это пробирающее до мурашек «Чимин-а», жадно хватая ртом воздух, и тот понимает, что он, должно быть, уже клеймом саднит в воспоминаниях Юнги, отчего становится слишком хорошо – так не бывает даже в солнечные субботы. Юнги погружает Чимина в хрустящее и вкусное на слух слово – фрустрацию. Однако порыскав в словарях, Паку совсем оно перестаёт нравиться и больше не ощущается привкус утренних хлопьев на языке вперемешку с порцией Юнги. Оба в сотый-тысячный-миллионный раз заканчивают завтрак тем, что обмениваются теплом тел – с острым и угловатым Юнги, с тёплым и мягким Чимином. Вариаций прощания могло быть куда больше, но кроме как «Давай» невозможно было заполучить нечто большее. Поэтому Чимин в фольге из фрустрации, с рюкзаком за плечами и холодным макиатто в руках тащится на очередную смену курьера, а Юнги исчезает где-то в ворохе офисных документов, после чего ужасно выглядит и еле передвигается из-за затёкших после долгого сидения мышц. Поэтому Чимин для Юнги полезен – вместо дорогостоящего фитнеса. А ещё Юнги живёт в вечном поиске смысла – из-за этого у него почти всегда плохое настроение и брови сдвинуты к переносице. Именно по этой причине Чимин стучится в дверь, сжимает CD и хочет поделиться не только музыкой, но и собой – ему до дрожи в коленях охота увидеть улыбку хёна, посвящённую именно ему – одному и единственному и в каком-то роде желание стать причиной просыпаться по утрам стало целью существования похлеще диплома с отличием. Ведь диплом, в отличие от Юнги, в шею не поцелует и по позвоночнику пальцами не проведёт. Хотя, какая-та схожесть в них есть – нервный тик и бессонные ночи. Чимин легко улыбается, видя, как Юнги блаженно прикрывает глаза и отстукивает длинным узловатым пальцем ритм мелодии Боба Дилана. - Так тебе нравится то, что я подобрал на сегодня? - Да уж, ты выбрал историю о мертвеце как для лучшего четверга в моей жизни, - иронично подмечает Юнги. Чимин поджимает губы, собирается выключить проигрыватель, но Мин вовремя хватает его за руку и притягивает к себе – неожиданно мягко обнимает и утыкается носом в шею. – Мне нравится. - Так я могу остаться? Юнги мычит что-то нечленораздельное, а песня стоит на повторе до тех пор, пока оба не уснут. В какой-то степени Чимин растерян – таких нежностей он за Мином не замечал, его словно подменили, но будто кто-то против. Ему остаётся лишь расслабиться и делать вид, что лежать на костях Юнги удобно – иногда складывалось впечатление, что хён питается сарказмом и самоиронией. Каким-то вечером Чимин чуть ли не давится вечерним чаем, пролистывая обновления Юнги, вчитываясь в слова, а особенно последнюю строку и млея от расплывающегося внутри жара. «Каждое утро я спрашивал себя, зачем я. Почему просыпаюсь, иду куда-то и делаю что-то, что мне совсем не нужно. Почему продолжаю улыбаться людям, которых ненавижу, почему пью чай, когда хочется пива, почему давлюсь табачным дымом, когда хочется свободно вздохнуть хотя бы раз. Какого чёрта скупаю какую-то ненужную дрянь, зачем звоню не друзьям и предлагаю отдохнуть и почему я уставший после отдыха? А еще думал, зачем мне кто-то рядом, тратить время на постороннего казалось мне тогда неприемлемым расточительством. Но как-то так обернулось, что я перестал спрашивать себя, потому что теперь ты отвечаешь на мои вопросы. Разом на все, просто попросив остаться, и я разрешаю тебе это, Пак Чимин».