Запах

— Ты не понимаешь. Джиен отходит от барной стойки с бутылкой виски, на половину опустошённой. В квартире темно, из окна, отражаясь на стенах, плывет рекламный блик и свет машинных фар. Над выключенным камином электронные часы сообщают о двух ночи. Джиен легко ориентируется между диваном и маленьким столиком возле, не смотря на мягкую тяжесть в голове и чуть расплывчатый взгляд. После нескольких глотков, бутылка остаётся на полу, где-то под диваном. Джиен лицом зарывается в большие подушки, одной рукой подминая их, а другой до сих пор держась за виски. — Я хочу понять, — до Джиена доносится голос, уже такой изученный до каждой вибрации, что аж тошнит. Чужая рука проходится по виднеющейся макушке, собирая клочки волос в своеобразный хвостик. От этого движения по Джиену мурашки бегут и закрадываются глубоко внутрь, оседая тяжёлым грузом. Сейчас хочется совсем не нежностей — от них воротит покруче, чем от водки с апельсиновым соком. Для Джиена эта смесь была просто невыносима, кажется, с подросткового возраста. Лет с пятнадцати… Рука с затылка исчезла. На максимум стали работать слух и интуиция. Возможно, где-то за его спиной пробежал ветерок. Такой тяжёлый, густой, медленный — точно от Сынхена. И да, слева от Джиена, на столик, опустилось тело с еле заметным цитрусовым ароматом. Даже сквозь подушки можно почувствовать его. Или это просто шизофрения, которая долбится единственная, чтобы растормошить его? Но не суть. Этот кисло-ядерный запах переворачивает внутренности и чуть ли не выпихивает всё наружу. Джиен не может терпеть — резко встаёт, шатается и почти падает на спинку дивана. Смотря в открытое окно он вдыхает свежий воздух. Так легче, когда ветер дует в лицо и только в затылок упирается чужой взгляд. — Как ещё объяснить, если я попробовал все способы, — совсем тихо шепчет, наверное, больше самому себе, чем тому, кто задавал вопрос. — Знаешь ведь, что такое чёрная дыра? Джиен оборачивается и смотрит через плечо. Руки свисают, почти доставая до пола — от кончиков пальцев током бежит вверх по венам холод. После лёгкого кивка Сынхена он опять оборачивается к окну. Там звезды скрываются за тяжёлыми облаками грозы. И нет больше никаких резких цветов. Только редкие небесные блики. — Во мне звезда взорвалась, — Джиен проводит рукой по скользящей поверхности дивана примерно в том месте, где находится его грудь. Там пусто — постучишь и услышишь глухой звук. Холодный, отстранённый… — Понимаешь? Джиену кажется, что он объяснил последним способом и самым примитивным, ибо иначе — совсем никак. А Сынхен молчит. Просто смотрит и будто вникает в смысл сказанного. Его взгляд блестит и переливается от рекламных вывесок за другим окном. Но Джиен этого не видит. — Мне раньше было прекрасно вообще, — он снова пытается раскрыться. В миллионный раз подбирает слова, чтобы понятно было; чтобы можно было представить. — Помнишь, в самом начале? И тогда, наверное, у меня появилось отвращение к цитрусу, — Джиен выдыхает полные лёгкие, опуская голову на подогнутую руку. За спиной слышится движение. — Я ведь светился тогда. Помнишь? Может и нет, какая разница, — голос становится глухим, смешиваясь с шумом редких машин за окном. Сынхен закрывает окно и рушит последнюю ниточку спасения — едкий апельсин врывается в мозг. Джиен задыхается и прикрывает ладонью нос, пытаясь скрыться от запаха. Правда ли пахнет цитрусом? Ему ведь не может мерещиться запах. — Не подходи ко мне. Сынхен останавливается в двух шагах от него и продолжает безмолвно смотреть. Он видит попытки Джиена встать и отойти. Замечает красные пятна на шее и вздутые вены. Ноги шаркают по холодному полу, цепляясь за маленький столик, в сторону другого окна. Яркого и закрытого. Взгляд цепляется мгновенно за ручку на окне. Хватаясь за нее, Джиен прислоняется лбом к холодному стеклу. По телу проходится легкая волна удовлетворения. — Моя звезда взорвалась недавно, — повторяет он, не спеша открывая окно нараспашку. — А после взрыва образовалась черная дыра. И она поглощает всё, — опираясь на подоконник, Джиен вглядывается вниз — там движение редкое, но слишком заметное. Ослепляет. Он улыбается, когда исчезает последний луч света. — Понимаешь? Всё, что во мне зарождается, тут же поглощается этой бездной. Джиен пугается незаметно, когда в отражении стекла видит Сынхена. Он стоит неподвижно, словно призрак. Или демон, который не желает оставлять свою добычу. Свою драгоценную душу. Джиен ненавидит его характер. Слишком учтивый. Слишком тактичный. Почти идеальный робот. Никак не человек. — Зачем тебе вообще пытаться понимать меня? — Джиен усмехается, когда разворачивается и смотрит пристально в глаза напротив. Стеклянные, но движутся. И внутри камень. Обычный, но не лесной. Скорее морской. — Спасает меня только алкоголь. А ты уже опоздал. Года на два точно. Джиен проходит мимо, голова словно плывёт — в ней легко и свободно. Тыкни кто его сейчас в грудь, точно бы развалился. Исчез. С очередным взрывом покинул бы мир навсегда. Но его лишь трогают за плечо. Ладонь Сынхена тяжёлая, заставляет остановиться и почувствовать себя маленьким разряженным приборчиком, которому не хватает энергии даже включиться. А из-под ладони будто сочится эта самая энергия, которой не хватает. — Я же сказал, чтобы ты не подходил ко мне, — почти задыхаясь, медленно проговорил Джиен. Горло сдавливает от подкатывающей рвоты, но тело не подчиняется хозяину. Оно только падает на колени, упираясь ладонями в пол. Тяжёлая чужая рука опускается на поясницу и он не выдерживает этого груза — всё выпитое размазывается вокруг. На губах неприятная влажность, во рту — горькое раздражение. Но неожиданно стало легче. Рука исчезла. Джиена пробивает смех, словно ему только что шутку рассказали. — Противно, да? — он ещё посмеивается, но не оборачивается. Прикрывает глаза, вслушивается в собственное сердцебиение — единственный признак, дающий знать, что он ещё жив. Холодной ладонью вытирает губы и садится на полу. Выдыхает облегченно, когда вокруг полное спокойствие. И нет даже намёка на апельсин.