Паралельная реальность

Тени за стеклом взметнулись и стали расплываться. Ночь сегодня ненастная, ветреная. Ничего удивительного — там, за окном, в большом мире, скоро начнется осень, потом придет зима и все пойдет своим чередом. А здесь, в больничной палате, все время чисто, светло и одинаково. Здесь ничего не меняется. Хотя, нет, не стоит клеветать: кое-какие перемены все-таки были. Например, меня перестали привязывать — и это уже счастье. Оценить это может только тот, кто лежал хотя бы недолго прикрученный за руки-ноги. Отвратительное состояние беспомощности и боль во всем теле из-за невозможности пошевелиться и сменить положение. Врагу не пожелаешь. И это быстро делает очень сговорчивым, уж поверьте мне… Нет, я, конечно, сначала еще пыталась протестовать, умоляла отпустить меня домой, давала какие-то нелепые обещания одно глупее другого. Но потом повнимательнее всмотрелась в лица этих людей в белом, что заходили в палату и поняла — абсолютно ВСЕ что я говорю — напрасно. Меня не слушают. Им абсолютно все равно что я говорю, их интересуют не сами слова, а интонация, с которой я все это произношу. И я постепенно понимаю некую закономерность: небольшое беспокойство — укольчик, апатия и нежелание есть — укольчик, истерика — два укольчика и фиксация. Согласитесь, выбор очень небогатый, но если ведешь себя спокойнее, то и уколы иные: не те, от которых потом невозможно пошевелиться, голова сутки раскалывается и глотать больно, а от которых просто лежишь и тени на оконном стекле рассматриваешь, пока не заснешь. Так что уколы делятся на «хорошие» и «нехорошие». Вот такую науку я освоила за эти дни. А ведь раньше я так прекрасно болела дома на попечении Айболита… Дом, теперь я его вижу только во сне. Знакомая спальня перевернулась и поехала влево, потом так же резко еще раз перевернулась качнулась — теперь вправо.  — М-м-м-м-! — вместо слов вышло что-то нечленораздельное. «Воды, Господи, дайте воды!» — эта мысль билась в висок, заставляя сжимать голову руками.  — Тихо-тихо! Вот, пей! — пара глотков не помогла, но больше не дали, а попытка перехватить стакан, поданный из чужих рук, не увенчалась успехом.  — Марк! Дай еще! — захныкала я.  — Больше нельзя, — ответил кто-то знакомым голосом, но он совсем не походил на голос моего жениха.  — Кто здесь? — глупый вопрос, сорвался с языка сам собой. Моя спальня, в моем доме, точнее в нашем с дядей доме, если быть точной. Мне удалось сфокусировать зрение на расплывающимся силуэте. Сомнений не было.  — Какого черта? — я нахмурилась и, кажется, произнесла эту фразу вслух. На лице нашего семейного эскулапа не отразилось ничего. Понятное дело — он человек привычный.  — Как самочувствие? — профессиональная вежливость не более того.  — Хреново. Очень, — проскулила я, снова хватаясь за голову.  — Сейчас полегче будет, — врач покопался в уже открытом чемоданчике и достал упаковку с капельницей и пару флаконов.  — А может я так, ну просто водички выпью побольше? — я покосилась на приготовления и постаралась поныть пожалобнее.  — Угу. Само собой. После — сколько угодно. Безжалостный человек! Я попыталась сесть, и комната тут же снова поехала вправо и почему-то вверх. — Тихо-тихо! — рука врача прижала голову к подушке, да еще веки поочередно приподнял — в глаза посветил. — Так… Чем вчера баловались? — Коктейль какой-то, то ли «Ночь Аргентины», то ли «Аргентинское танго». — И сколько этих «Аргентин» было? — допрос продолжился. — Две. — А если подумать? — Четыре, — я шла на компромисс, ну не признаваться же в истинном количестве выпитого? В ответ укоризненно покачали головой. — А еще что? — врач тем временем достал из чемоданчика жгут и ловко намотал мне на руку. — Я ведь кровь все равно возьму и все увижу. — БОЛЬШЕ ничего, — я дернулась, но руку он мне держал крепко. В ответ — снова только вздох. — Смирно лежим. Ну ты же знаешь — это не больно. Блин! При чем тут «не больно»! Меня задолбали эти проверки и эти постоянные вопросы. Ситуация абсурдна: я — взрослый человек, в своем собственном доме, вынуждена подчиняться правилам, установленным дядей и ничего с этим не могу поделать… Любая девчонка моего возраста из обыкновенной московской многоэтажки, в сотни раз свободнее. Со стороны может показаться, что такая опека обусловлена повышенной заботой о моем здоровье, но все прозаичнее и проще. Да, было дело — я попробовала в коктейльчик пару таблеточек размешать, травку покурить слегонца, съехать в пару истерик с битьем посуды и прочими демонстрациями — и все — дома такой ор поднялся… Меня обвинили во всех тяжких… Слушать от доктора лекцию на тему «тебе нельзя злоупотреблять алкоголем и т.д.» было невыносимо скучно и снова начало тянуть в сон. Наш обычный сценарий — он зачем-то все это говорит с завидным постоянством, я — делаю вид, что слушаю, пока не засыпаю…. А сны снова одни и те же — белые стены больничной палаты и свет, не гаснущий даже ночью. И я уже не могу различить: где сон и где явь. Это уже было или будет? Но это все — ерунда. Главное, чтобы Марк приходил. Я помню, как он появился первый и тот самый единственный раз.  — Доброй ночи, моя хорошая, — знакомый профиль в свете чуть приглушенного бело-голубого освещения и запах такого знакомого парфюма: сандал и табак, его невозможно перепутать. Марк… А они сказали, что он умер… Хорошо, что я не поверила. Глупости какие: вот он, рядом, живой, сидит, улыбается. Мой Марк… — Марк, я знала, что ты придешь… — тихо шептала я, всматриваясь в родное лицо. — Марк… Он наклоняется и целует меня в висок. — Конечно девочка, я всегда буду рядом. Почему ты плачешь? — ладонь любимого ласково вытирает слезы. — Больно… Очень больно, — мне хочется так много ему рассказать: про все эти месяцы в одиночестве, тоску и отчаянье, про эти идиотские уколы и слова врачей, а еще про белые розы на красном бархате… Но вместо этого я просто плачу, слова кажутся лишними. Марк осторожно берет мою левую руку: — Бедная моя девочка. Так долго не заживает? — он рассматривает несколько свежих уродливых красных шрамов. — Я вот сейчас поцелую и все пройдет, — его губы касаются запястья. — Нет, больно здесь, — я показываю на грудь. — Все время больно. — Сердце? Надо сказать об этом доктору. — Душа… Это они не лечат. — Ну, это мы сейчас исправим, — Марк поднимает меня с кровати, подхватив на руки. — Одна ночная прогулка и все. — Меня не выпускают отсюда, — жалуюсь я, уткнувшись ему в плечо. — Марк, забери меня отсюда! — слезы снова текут по щекам. — Марк! Марк! Марк! — Я помогу, я буду ждать тебя… А ты приходи, когда будешь готова. Хорошо? Я киваю, крепче прижимаясь к нему. Наконец-то я счастлива. Марк… Я так и уснула у него на руках, как раньше… Клянусь, это был не сон и не бед от лекарств. Он приходил, он был здесь! А на утро следующего дня я перестала задавать лишние вопросы, метаться, протестовать и жаловаться. Какой смысл? Главное — дождаться ночи, и чтобы не заснуть от тех «неправильных» уколов и дождаться Марка, надо вести себя очень осторожно и тихо. И вот я снова жду. Он придет, он должен прийти… Но все напрасно. Вот уже много ночей я засыпаю, так и не дождавшись. И вот снова ночь с тенями и ветром за окном. В росчерках черных зигзагов что-то ожило: Марк! Но вместо знакомого силуэта от стены шагнула совершенно другая тень. Я быстро села на кровати, приглушено вскрикнув от страха и неожиданности. — Тихо, не кричи! — строго сказал незнакомец в идеально белой рубашке с тщательно отглаженной «стрелочкой» на рукавах, на манжете — кружево. — Ты же не хочешь, чтобы тебя снова привязали? Весомый аргумент, прямо «докторский». Но на врача он не похож, к тому же у врачей нет привычки приходить вот так — сквозь стену. Да и не ходят они одетыми в маскарадные костюмы — рубашка из фильмов про мушкетеров как-то плохо сочетается с обычными черными брюками и весьма современными, хоть и лакированными ботинками. — Вы кто? — я невольно отодвигаюсь на край высокой больничной кровати, которая стоит почти в центре палаты — крайне неудобно для меня, но зато удобно для персонала — полный доступ к пациенту с любой стороны. Незнакомец делает пару шагов и оказывается, как раз с того самого края, куда я передвинулась. — Ты можешь звать меня Ангел, — он присаживается на кровать так, что при желании я могу дотронуться до него, вытянув руку. Я всматриваюсь в его лицо, но насмешливый и даже сердитый взгляд серых глаз, окруженных мелкими морщинками и шрам на левой щеке как-то не вяжутся с его словами. Вообще-то по моим представлениям у Ангелов не должно быть таких лиц и дурацких одеяний, как с Мосфильма. — Не веришь? — незнакомец наклоняет голову. Я качаю головой и борюсь с искушением дотронуться до рукава призрака, ожидая, что это видение растает. — Ждала Марка? — звучит неожиданный вопрос. — Откуда вы… — я осекаюсь, видя его усмешку. — Я много чего знаю. Например, знаю, что он больше не придет. Так что не стоит тратить время на ожидание. — Почему?! — я вскрикиваю и быстро зажимаю рот рукой от предостерегающего жеста незнакомца. — Тише! — в его голосе укоризна. — Я не люблю возиться с ремнями, вязками и прочей дребеденью, предпочитаю более простые методы. И действенные. Я киваю с опаской косясь на руку со старомодной кружевной манжетой у самого моего лица. Но пощёчины не последовало. Передумал. — Вас Марк прислал? — я перевожу дух и снова немного отодвигаюсь, рискуя свалиться с больничной койки. Ангел тоже отстраняется, тщательно расправляя манжет и рассматривая кружево, словно тянет время и что-то обдумывает. — Меня? — я слышу в ответ откровенный смех. — Не знаю, что там тебе доктора колют, но несешь ты полный бред. — Где Марк? — тихо спрашиваю я. — А ты не догадываешься? Вспомни, белые розы на красном бархате, — безжалостно говорит ночной визитер. … Десять белых роз, перевязанных алой лентой… Я сама расправила все лепестки, аккуратно разложив их на красной бархатной ткани. — Марк! — пальцы гладили глянец фотографии, чуть припорошенной землей. Время остановилось… Ледяной комок в груди и боль, это рвало душу. Это не может быть правдой! — Надо ехать, пора! — услышала я голос дяди, как из другого измерения и рука охранника коснулась моего плеча. — Еще чуть-чуть! Пожалуйста! — я попыталась увернуться. — Я хочу побыть с ним. — В который раз прошу я, но это не помогает: — Да уведите же ее! — дядя отворачивается и быстро идет к воротам кладбища, на ходу набирая номер нашего домашнего эскулапа. Помимо семейного доктора, в ход была пущена и «тяжелая артиллерия» в виде постоянного присмотра охранников и заморского психиатра. Тогда мне понаписали такую кучу диагнозов, что впору ножи и вилки прятать. Немецкая педантичность! Но афишировать лечение у подобных докторов не принято. А для дяди, с его положением наличие племянницы, вышедшей даже из элитной «дурки» — я вас умоляю. Короче, вся эта история осталась «за кадром». Вот только хваленых немецких докторов хватило ненадолго. Охране стоило чуть-чуть притупить бдительность, и я оказалась на полу ванной с тем самым осколком в руке. И стало уже не до церемоний. Клиника хоть и не именовалась дурдомом, но сути это не меняло. Больничка из тех, где стерильно аж до зубовного скрежета, а на окнах — решетки и все по режиму — сущий концлагерь: подъем, процедуры, прогулки по часам, снова процедуры и отбой. Закрыли. Сами виноваты! Так долго не пускали меня к Марку! Марк…. — Марк…. — тихо говорю я и вижу, что мой ночной визитер терпеливо по-прежнему сидит на кровати и ждет, когда я очнусь от своих воспоминаний. Так значит похороны были. Или нет? Где реальность? Где сон? Я так и в правду с ума сойду!!! — Что Вам надо? — я как-то сразу перестаю бояться, не это сейчас главное. Я чувствую, что у этого странного незнакомца есть ответы на самые главные вопросы. — Вот это другой разговор, — снисходительно кивают мне. — Вообще-то я пришел помочь, а ты заладила свое «где Марк?», «где Марк?»… Кстати, ты долго собираешься здесь сидеть взаперти? Не надоело? — Пока не выпустят! — отвечаю со злостью. — Я, не как некоторые, не умею сквозь стены проходить. — Не хами! — тот, кто зазывает себя Ангелом хмуриться, но потом начинает смеяться. — А ты мне нравишься… — внезапно его лицо становиться серьезным. — Только, знаешь, детка, — тебя никогда не выпустят!