Мечта поэта

      Юная Хюмашах-султан мало унаследовала от отца и матери, зато и внешностью, и темпераментом пошла в свою знаменитую бабку, непобедимую и могущественную хасеки Хюррем-султан. Жизнерадостный характер, игривая улыбка и, в том числе, прекрасные волосы достались Хюмашах именно от неё. Если у большинства девушек волосы были просто волосами, то у юной принцессы это были мягкие волны, роскошные длинные локоны, полные чарующего блеска и красоты. Мать девочки, Михримах-султан, ценила этот дар, возможно, даже больше его обладательницы, поэтому часто сама расчёсывала и старательно заплетала волосы дочери. Это было одно из тех немногих занятий, которые Михримах по-настоящему любила: оно дарило ей не только удовольствие, но и покой.       Вот и сейчас, пребывая в комнате дочери, госпожа расчёсывала длинные локоны Хюмашах, овивая их жемчужной нитью и постепенно собирая в сложную красивую причёску по европейской моде. Рядом суетились две служанки, готовившие для юной султанши наряды один пышнее другого. Хюмашах из девочки превращалась в женщину и под руководством матери начинала подчёркивать свою красоту.       Вдруг двери распахнулись, и без предупреждения в покои стремительно вошел хозяин дворца — великий визирь Рустем-паша. Уже седобородый, но по-прежнему подтянутый, поджарый, как волк, который никогда не перестает рыскать в поисках добычи. Служанки вытянулись по струнке при виде господина, Хюмашах-султан привстала с места, и лишь Михримах осталась неподвижной. Она едва взглянула в сторону мужа.       — Что-то случилось, папа? — взволнованно спросила Хюмашах. Она была близка с отцом, и ей не составило труда с одного взгляда понять, что великий визирь сильно разгневан.       Рустем, обычно очень нежный и ласковый по отношению к дочери, на сей раз лишь спешно поцеловал её в щеку.       — Оставьте нас с Михримах-султан. Прошу выйти и тебя, моя луноликая Хюмашах.       Девочка бросила недоуменный взгляд на отца, но подчинилась; служанки вышли следом. Михримах-султан оставалась невозмутимой до тех пор, пока за дочерью не закрылись двери, после чего впилась в мужа презрительным и злым взглядом.       — По какому праву ты так бесцеремонно и грубо врываешься на женскую половину дворца, в покои своей дочери? Объяснись.       Рустем пропустил мимо ушей замечания жены и вытащил из-за спины руку, в которой всё время сжимал некий предмет. Это была небольшая тетрадь в чёрном кожаном переплете с узорчатыми уголками из серебра, придававшими ей нарядный и дорогой вид. Остановив взгляд на тетради, Михримах слегка побледнела. Именно этого и ожидал Рустем-паша. Больше всего на свете он мечтал сбить спесь с жены, сделать что-то, что сотрёт с её лица непробиваемое, равнодушное выражение.       — Откуда это у вас?       — Нет, любезный муж, скажи, откуда это у вас?! Как ты опустился! Тебе мало следить за каждым моим шагом, так теперь роешься в моих вещах. Какая мерзость! Когда ты уже избавишься от своих рабских повадок, от неуверенности, от этой вечной больной подозрительности?       Султанша даже поднялась с места, её голос дрожал от гнева. Но чутьё не обманывало Рустема: жена сильно нервничала, а значит, его опасения были не беспочвенны.       — Не пытайтесь уйти от ответа, госпожа, можете оскорблять меня, сколько угодно, но вам всё равно придётся его дать. Я хочу знать, что это за тетрадь и чьи это стихи!       — Мои, разве не видно? — ядовито улыбнулась Михримах. — Тебе прекрасно известен мой почерк. Стихи написаны моею рукой, а значит, принадлежат мне. Соизволь закончить допрос.       — Нет, не соизволю! — рявкнул Рустем, теряя контроль над эмоциями. — Я не раз замечал эту вещь у вас в руках, видел, как вы сидели над ней, стараясь не попадаться на глаза другим, а потом прятали у себя в комнате. Эти стихи не могут быть вашими, потому что они о вас! Вы — та женщина, которую этот… негодяй, этот поэтишка сладострастно описывает, потеряв всякий стыд. Отвечайте немедленно, кто этот мужчина?!       К Михримах уже вернулось самообладание, а испуг в глазах вновь сменился ледяным презрением. Она умела вывести Рустема-пашу из себя и прекрасно знала, что, впадая в ревность, он не в состоянии мыслить трезво. Султанша картинно закатила глаза к потолку.       — Мужчина? Аллах свидетель, да об этом можно только мечтать! Клянусь, я хочу, чтобы нашелся смельчак, который решится на подобное, дерзнёт воспеть меня в стихах, но это невозможно. Каждый, кто отважится на такое, закончит дни на плахе. Ни одному простому смертному не разрешено приблизиться ко мне, ни один мужчина не смеет поднять на меня глаз или заговорить со мной. Только ты, всегда и везде ты, твоё отвратительное лицо, въедливый взгляд и настырный голос — они повсюду! Ты преследуешь меня, изводишь глупой, оскорбительной ревностью. За что мне это наказание? Я обречена видеть тебя рядом до конца дней своих и всё терплю ради блага Османской империи, а ты вместо того, чтобы заниматься государственными делами, сбился с ног в поисках несуществующего любовника?! Это подло и нелепо.       Рустем стиснул зубы, чтобы не сорваться, но за годы совместной жизни он научился многое сносить от Михримах. Не веря ни одному слову жены, он продолжал сверлить её взглядом.       — Сейчас же извинись и верни тетрадь, возможно, тогда я тебя прощу, — потребовала султанша тоном, не терпящим возражений.       — Не верну. И клянусь, я узнаю, кто написал эти стихи, чего бы мне это ни стоило и сколько бы времени ни заняло! Из-под земли его достану и заставлю пожалеть, что он на свет появился. Буду кожу с него сдирать на ваших глазах, и тогда посмотрим, как у вас хватит дерзости отпираться, — произнеся эти угрожающие слова, Рустем развернулся и пошёл к выходу.       — О да, приступай немедленно! — истерично рассмеялась ему вслед Михримах. — Ищи иголку в стоге сена и ветра в поле, да только ничего не найдёшь, кроме собственных больных фантазий и домыслов! Можешь для верности схватить сразу всех поэтов, посадить в казематы и начать пытать — вдруг кто признается в связи с твоей женой?       — Если понадобится, я так и поступлю, — вдруг почти спокойно ответил Рустем, покидая комнату.       Направляясь в свой кабинет, великий визирь неожиданно поймал себя на мысли, что в издёвке Михримах кроется рациональное зерно. Давняя, почти подсознательная неприязнь к поэтам — точнее, к праздному сословию рифмоплётов — всегда жила в душе Рустема, но именно теперь ему представилась возможность направить это глухое раздражение в русло решительных действий.