Мечта поэта

      Передо мной была совершенно пустая стена. Никаких витиеватых узоров, никаких нежных полутонов, к которым я привыкла. Неровная, шероховатая, наспех и чуть небрежно побелённая стена — и всё же я могла смотреть на неё бесконечно. Сейчас, на закате, она особенно притягивала взгляд. Каждый вечер угасающий свет, пробиваясь сквозь мутные стёкла небольшого окна, окрашивал и подсвечивал все бугорки и неровности, сообщая холодной белизне едва заметное тепло. Жаль, что нельзя было каждый день точно так же заново рисовать человеческую жизнь.       — Мне нравится, что здесь белые стены, Фидан, — произнесла я, скорее обращаясь к самой себе. — Ничего лишнего. Это так умиротворяет.       — Простите, госпожа, но что может нравиться в этой паскудной норе? — проворчала Фидан, убирая со стола остатки ужина. — Как они только посмели поместить вас в такие условия!       — Не забывай, что я больше никто. Какая разница, где доживать свой несчастный век?       Дом в Бурсе, где мы находились, принадлежал помощнику местного кадия — человеку, всецело преданному Рустем-паше. Он согласился приютить нас, пока моё оставшееся имущество не будет окончательно распродано, и выделил две скромно обставленные комнаты с отдельным входом. В одной расположилась Фидан и несколько сундуков с нашими пожитками; другая служила мне и спальней, и столовой, и комнатой для приёмов — для этого имелась топорная деревянная ширма, создававшая лишь иллюзию уединённости. Но принимать было некого, лишь из Стамбула время от времени приезжали люди Хюррем и Рустема, чтобы удостовериться, веду ли я себя послушно и покорно, или убедиться, что ещё не умерла от горя. Я не собиралась бежать или разжигать восстание, так что с их стороны эти «проверки» были простым способом в очередной раз унизить меня.       В пятьдесят пять лет я лишилась всего, что имела. Моя Михриниса перерезала себе горло на глазах у целого гарема и проклятой Хюррем. Рабыни поохали и повздыхали пару дней, а затем вернулись к привычным пустым разговорам и мелочным распрям. Хюррем же, вероятно, могла вздохнуть с облегчением: со смертью отважной Михринисы стало одним человеком меньше, от кого хасеки могла ожидать возмездия за Мустафу. Наргизшах, мою единственную внучку, юную и невинную, забрали — отныне я была недостойна воспитывать её. Мне даже не сообщили, как султан распорядился её судьбой; вероятно, поспешно выдал замуж за влиятельного человека где-нибудь в далёком санджаке, выслал из Стамбула и забыл о девочке. Он не пощадил даже Мехмета, единственного сына Мустафы: ребёнка вероломно отобрали у нас с Михринисой, его ожидал тот же жуткий конец, что и всех неугодных представителей мужской линии Династии.       Души у меня больше не было — она стала пепелищем. Враги же принялись добивать и разрушать остатки материального мира, окружавшего некогда гордую и прекрасную Махидевран-султан. Я потеряла титул, жалование, кров над головой. В ссылку взяла лишь несколько чёрных платьев и платков да драгоценности, которые постепенно распродавала, чтобы прокормить себя и Фидан. Моя верная служанка была единственной, кто остался при мне, наотрез отказавшись покинуть свою госпожу. Я понимала, что ей, по сути, некуда идти, но всё равно жалела: она привыкла служить султанше, а теперь была вынуждена следовать за одинокой женщиной, лишённой всего и обезумевшей от горя.       Фидан принесла чай, продолжая сетовать на убогие условия, и вскоре удалилась в свою комнатушку. Я же снова уставилась на пустую стену, где медленно угасали багряные отблески заката. Собственного имущества у меня почти не осталось: кое-что удалось продать, большую часть изъяли по приказу султана и передали в казну. Деньги, вырученные от продажи драгоценностей и пышных платьев, которые я уже никогда не надену, уходили на еду и самые необходимые вещи. Можно было бы подумать о маленьком домике, но в сущности мне было всё равно, где коротать последние дни. Махидевран-султан превратилась в труп, ходячий труп с открытыми глазами, который при необходимости умел говорить. Я выплакала все слёзы, но была слишком слаба душой, чтобы покончить с собой и прекратить эту муку.       Когда-то глупая молодая девушка была переполнена счастьем от того, что стала наложницей шехзаде, выбранной среди множества соперниц. Став госпожой, кадиной, она возгордилась, смотрела на других свысока, почувствовала себя недосягаемой; а когда родила наследника трона, обрела в своём ребёнке новый источник могущества. Несчастная! Если бы я знала, до какой жестокости может дойти человек, которого льстецы именовали самым милосердным и справедливым правителем, я предпочла бы прожить жизнь в лачуге, погрязнуть в бедности и забвении, лишь бы Мустафа был жив. Ослеплённая гордыней, богатством и ложным ощущением силы, я не научила сына быть осторожнее, остерегаться двуличных и корыстных людей. Мой лев не ведал страха и не ожидал удара от собственного отца. Я не уберегла Мустафу, не спасла Мехмета, Михринису и Наргизшах. С этим знанием мне предстояло жить до конца дней…       За окном окончательно стемнело, а я всё сидела неподвижно, погрузившись в мрачные думы. Вдруг снаружи послышалась возня и конский топот, словно приехали несколько всадников. Взволнованная Фидан возникла на пороге.       — Кого принесло в такой час? Когда же нас оставят в покое?       — Кто бы ни явился, мы не можем их не впустить. Увы, дорогая моя, нам следует привыкать к такому порядку вещей. Пусть заходят.       Меньше всего мне хотелось снова видеть наглое лицо столичного надзирателя, но избежать встречи было невозможно. Фидан вышла отпереть дверь и узнать, кто приехал. Я накрыла голову чёрным платком, перекинула его концы за плечи, затем медленно поднялась с подушки и стала за ширмой, ожидая непрошеного гостя. В воздухе возникло напряжение — признак присутствия постороннего. Звук шагов вошедшего показался мне знакомым, особенным, узнаваемым. Гость остановился поблизости, но не показывался.       — Госпожа, это я, Ташлыджалы.       Я едва заметно усмехнулась. Вот почему Фидан не поспешила доложить, кто прибыл. Однако этот ночной визит стал полной неожиданностью.       — Неужели после всего, что было между нами, мы станем разговаривать через ширму, Яхья?       Он вышел мне навстречу, и несколько минут мы молча впивались взглядами друг в друга. Последний раз я видела Ташлыджалы четыре месяца назад, когда после самоубийства Михринисы меня окончательно вынудили уехать в Бурсу. Я не думала, что нам предстоит ещё одна встреча. Именно он принёс мне горестную весть о смерти Мустафы и с того дня, как и я, не снимал чёрного. Бледный, осунувшийся Яхья смотрел на меня с мучительной жалостью и тревогой.       — Как вы? — шёпотом спросил он.       — Ты сам видишь и знаешь. Нет нужды отвечать. Лучше скажи, каким чудом оказался здесь. Я думала, ты скрываешься от шакала Рустема.       Вести из столицы доходили медленно и с трудом, да и следить за ними мне уже не хотелось. Но кое-что я знала из краткого письма Гюльфем-хатун: Ташлыджалы, лишившийся всех званий после смерти своего господина, едва не был казнён по приказу великого визиря. Его стихотворение, описавшее события того проклятого дня, разошлось в народе, разжигая гнев янычар и возмущение простого люда. Многие углядели между строк намёк на то, что именно Рустем-паша, Михримах и Хюррем стояли за смертью Мустафы. Начались волнения, едва не переросшие в мятеж против султанской власти. Но это исчадие шайтана снова вышло сухим из воды: бунт был подавлен, Рустем для отвода глаз отстранён от должности. Но он не потерял влияние на падишаха и принялся скрыто расправляться с врагами. Ходили слухи, что он добивается казни Яхьи любой ценой…       — Султан лично помиловал меня. Как ни странно, из любви к искусству, — невесело усмехнулся Яхья.       — О да, в это я охотно верю, — зло произнесла я. — Холодные побрякушки и пыльные свитки всегда были ему дороже собственных детей, жён и сестёр.       — Рустему-паше не удалось переубедить повелителя, но он настоял на ссылке. Мне дали две недели, чтобы завершить дела и передать имущество в казну. После этого я должен отправиться в Зворник и до конца жизни не имею права появляться в столице. Даже сейчас люди Рустема следят за моими передвижениями, но мне удалось подкупить их, чтобы на несколько дней они ослепли и оглохли.       — Что это за место — Зворник? — рассеянно спросила я, пытаясь осмыслить услышанное. — Где оно?       — Далеко, в нескольких неделях пути. У меня очень мало времени. Прежде чем надзиратели поймут, что я выехал из Стамбула, я должен вернуться и отправиться в ссылку официально — и навсегда. Но я не мог не поговорить с вами…       — А Адем? — спохватилась я. — Где он? О Аллах, его отобрали у тебя?!       — Нет, госпожа. К счастью, я не настолько важен, чтобы мстить мне через ребёнка. Сын поедет со мной. Даже сейчас он здесь, ждёт снаружи и спрашивает, можно ли встретиться с вами…       — Нет! Я не хочу, чтобы он видел меня такой, — я с нежностью вспомнила красивое, смышлёное, весёлое лицо Адема, который уже превратился из мальчика в подростка. — Яхья, что бы ни случилось, как бы ни было трудно на новом месте, позаботься об Адеме. У него твои глаза… Он — самое дорогое, что у тебя есть. Береги его, храни от злых людей, не позволь, чтобы с ним произошло то же, что и с моим несчастным Мустафой. И передай ему, что я никогда не забуду его, а он пусть помнит о Махидевран-султан.       — Я приехал в Бурсу, чтобы просить… Умолять вас поехать со мной, — вдруг сказал Ташлыджалы. — Не могу позволить, чтобы вы оставались здесь одна, без помощи и поддержки. Времени очень мало, но есть несколько дней, чтобы подстроить ваше самоубийство или исчезновение. Если удастся сделать всё быстро, вы покинете Бурсу прежде, чем вас хватятся и начнут расследование. Но ехать вместе нельзя — это привлечёт ненужное внимание. Я привёз деньги: их хватит, чтобы оплатить вашу с Фидан дорогу хотя бы до Софии, а там мы могли бы встретиться и отправиться дальше вместе. Не знаю, что ждёт меня в Зворнике. Конечно, я не смогу обеспечить вам прежнюю жизнь, к которой вы привыкли в Манисе и Амасье, но за былые заслуги мне оставили двадцать-тридцать тысяч акче годового дохода — достаточно на всё необходимое для четырёх человек. Фидан-хатун я тоже беру в расчёт, ведь она ни за что не расстанется с вами. Госпожа, я пойму, если вы не захотите жить со мной под одной крышей во избежание пересудов, но на новом месте вас будет легко выдать за мою родственницу…       После смерти Мустафы я раз и навсегда утратила способность улыбаться, но сейчас мне невольно захотелось это сделать. Вспомнилось, как Ташлыджалы некогда инсценировал исчезновение человека, которого на самом деле убил, — лишь бы спасти меня. Ради моей любви он всегда рисковал собой и теперь вновь не хотел смириться, выдумывая трудные, почти безумные пути отступления. В этом был весь он, полный дерзновенных, несбыточных мечтаний… Но только мне было ясно, что все эти планы тщетны.       — Яхья, довольно, — мягко прервала я. — Аллах вознаградит тебя за добрые намерения, но неужели ты не понимаешь, что я никуда не поеду? Моё место здесь, у могилы сына. Это единственная радость в моей жизни — и не важно, что люди показывают пальцем и плюют в сторону матери «предателя». Когда-нибудь я соберу достаточно денег, чтобы воздвигнуть тюрбе достойное самого отважного и чистого из всех шехзаде, если его отцу безразлично, где и как покоится его сын. Это последняя цель моего жалкого существования. А потом я хочу упокоиться рядом с Мустафой. Я остаюсь в Бурсе.       — Госпожа, я не могу бросить вас здесь…       — Ты уже сделал всё, что мог, Яхья. И для меня, и для Мустафы. Никогда не забуду тот день, когда ты принёс мне ту страшную весть… Я не виню тебя, я сама совершила множество ошибок. Не хватило сил переубедить Мустафу, не хватило сил заставить его восстать против отца. Мы оба не уберегли его, и с этим нам жить до конца дней. А вместе или порознь — уже не важно. За нами следят люди Рустема-паши; если раскроют твой безумный план, тебя казнят. Подумай об Адеме — у него никого, кроме тебя. Да и зачем тебе ещё одно бремя в виде несчастной старухи? Тебе ведь только немного за сорок, ты ещё можешь жениться…       — Никогда! — порывисто вскрикнул Яхья, так что я вздрогнула. — Никогда в моей жизни не будет другой женщины!       — Как знаешь. Возможно, это и к лучшему — женщины приносили тебе одни несчастья, а я больше всех, — я слабо улыбнулась. — Но ты не одинок, это главное.       — Значит, это наша последняя встреча? — спросил он потухшим голосом.       — Да. Я убеждаю тебя покориться судьбе, хотя сама в душе не смирилась… Но иного пути нет.       Какое-то время мы стояли, держась за руки и глядя друг на друга. Я была уже не той Весенней розой, что свела с ума молодого поэта, а в его некогда лучистых глазах теперь навсегда поселились скорбь и печаль. Но он по-прежнему был готов жертвовать ради меня всем — да только я больше этого не желала. Довольно было жертв.       На прощание мы крепко обнялись, и я поцеловала своего возлюбленного в лоб сухими, почти безжизненными губами, как когда-то целовала единственного сына.       — Прощай, Яхья. И да хранит вас с Адемом Всевышний!       Он поклонился и вышел, а я ещё некоторое время стояла, прислушиваясь к суете во дворе и удаляющемуся топоту копыт. Потом погасила свечу и прилегла на жёсткую постель. Было уже поздно, а на рассвете мне предстояло в который раз совершить то же, что и каждый день: пойти к могиле сына, лечь на ледяную гранитную плиту, скрывавшую его от меня, и молиться о возмездии и справедливости. Казалось, что под каменной глыбой Мустафа жив, что он слышит каждое слово и ждёт. Фидан больше не входила — видимо, не желала беспокоить, зная, как сильно растревожил меня неожиданный визит Ташлыджалы.       И, в самом деле, он был для меня живым напоминанием о светлых временах. После смерти Румейсы-хатун мы с Яхьёй уже не были любовниками — мы стали чем-то большим. Всё, что он позволял себе наедине — поцеловать мою руку, и в том поцелуе заключалась самая возвышенная любовь и верность. Болезненная страсть, некогда толкнувшая меня на столько необдуманных поступков, уступила место иному чувству. Одного взгляда мне было достаточно, чтобы понять, о чём думает Ташлыджалы, а он в мыслях всегда был со мной. Наконец-то мы оба обрели покой и возможность любить и доверять, не терзаясь ревнивыми подозрениями. Больше не было теней Сулеймана, Михримах, Румейсы. Как мне казалось, именно тогда мы начали по-настоящему принадлежать друг другу, и я растворилась в своей последней, зрелой любви без остатка…       …Я чувствую себя девчонкой-проказницей, пробираясь по пустынным коридорам дворца. Хотя нет — даже в юности я не позволяла себе подобного, а теперь будто стремлюсь наверстать упущенное, сбросить оковы навязанных приличий, вдохнуть хоть немного свободы. Несколько поворотов, одно опасное место, галерея — и вот я в саду, иду всё глубже. Освежающий ночной воздух пьянит, сердце стремительно бьётся от радостного предвкушения.       Наконец я у цели. Передо мной шатёр, из-под его полога у земли сочится тонкая золотистая полоска света. Не сбавляя шага и не оглядываясь, я откидываю тяжёлую ткань и вхожу внутрь.       В такой поздний час Яхья, разумеется, не ждёт гостей. Без кафтана, в рубашке, волосы растрёпаны; лежит на постели прямо в сапогах, как будто готовый сорваться по первому зову. Но он поглощён творчеством: в одной руке калам, в другой — тетрадь.       — Поэт творит — значит, муза явилась как нельзя кстати! — улыбаюсь я и, прежде чем он успевает подняться, оказываюсь рядом, поражаясь той кошачьей прыти, что внезапно проснулась во мне.       — Госпожа, вы здесь! О Аллах… Как вы отважились? Вдруг кто-то увидел? — Ташлыджалы взывает к рассудку, но глаза его сияют от счастья.       — Я была очень, очень осторожна, — отвечаю я, пытаясь выхватить у него тетрадь. — И мне жизненно необходимо знать, о чём ты пишешь!       — Дайте завершить поэму — и вы станете первой, кто её увидит, — уклоняется он, пряча тетрадь, и наши движения перерастают в приятную полуборьбу.       — Что за скрытность? Или ты воспеваешь в своих стихах другую женщину? — притворно хмурюсь я, хотя сама мысль об таком неприятна до боли.       — Как можно, о жестокая? — с нежностью отвечает Яхья и, заключая меня в объятия, пресекает попытки завладеть тетрадью. — Жестокая и прекрасная… Вам ведомо, что в моём сердце и мыслях царите лишь вы одна. Там никому нет места. Все мои думы — только о вас…       Мне так радостно, что хочется смеяться, забыв об опасности и о возможном разоблачении. Чтобы унять разбушевавшуюся султаншу, Яхья с присущей ему рассудительностью прибегает к самому действенному средству — целует. Глубоко, чувственно. Я затихаю в его руках, разум мой затуманен счастьем. Кажется, что это блаженство будет длиться бесконечно. Ради этого стоило рискнуть всем…       Я вздрогнула и проснулась. Тронутая ветром ставня громко ударила о стену. Сердце билось тревожно, словно предчувствовало недоброе, хотя самое худшее уже давно случилось. Вокруг — всё та же убого обставленная комната, но стены теперь казались не белыми, а тёмно-серыми. Я забыла укрыться пледом, и меня бросило в озноб, хотя во сне было так тепло и спокойно. Да и не сон это был, а живое, яркое, не потускневшее с годами воспоминание, одно из тех, что я пыталась похоронить под тяжестью скорби, но которое ожило, пробуждённое чувствами, вызванными моим сегодняшним гостем… Последний раз.       Я укуталась в плед и снова легла неподвижно, будто в гробу. Сладкий сон был грубо прерван, а всё вокруг напоминало о том, что прошлое не вернётся. Глубоко вздохнув, я закрыла глаза и позволила себе вновь погрузиться в спасительное забвение…       О великий, всемогущий, милостивый Аллах! Теперь, когда Твоя несчастная раба лишилась всего, что некогда было ей дорого, молю лишь об одном: не даруй мне долгой жизни. Я не хочу видеть падение моих врагов, смеяться на их могилах или торжествовать над их горем. Всю жизнь я взирала на озлобленные, фальшивые лица — пока сама не стала такой же. Сотри их из моей памяти, прошу. Позволь забыть то, что мы сотворили друг с другом. Знаю: справедливость рано или поздно восторжествует, и Ты призовёшь их к ответу за содеянное. Я же жажду лишь одного: как можно скорее воссоединиться с теми, кого любила. Уснуть навеки и видеть бесконечный сон, в котором я вновь счастлива…