Танцы на битом стекле

Его черные начищенные до блеска остроносые туфли, скрипя новизной, мягко ступали по полу гостиной. Они словно отсчитывали секунды ее безмятежной жизни: одна, две три… Время давно вышло, а Эмма молчала. Она догадывалась, что мог сделать ее сын с ненавистной ему старушкой. Она догадывалась и в то же время не хотела, чтобы эта страшная догадка оказалась правдой. Ведь где-то в глубине души еще теплилась надежда, что ее сын не такой жестокий и кровожадный зверь, как его отец. Ну, хоть немножко, хоть чуть-чуть. Но реальность была иной, поэтому и отвечать не хотелось. Повертев бокал в руке, Эмма все-таки поднялась с пола и пересела в кресло. Адам замер, как хищник наблюдая за матерью. — Будем играть в молчанку, мам? — ухмыльнулся он, а она тяжело вздохнула, отвела взгляд в сторону и снова посмотрела на него. — Ты… Ты убил ее, — прошептала она, надеясь, что ошибается, и в первую секунду ей действительно показалось, что она ошиблась, потому что увидела в глазах Адама некое разочарование ее ответом. Он ухмыльнулся, всунул руки в карманы брюк и отрицательно покачал головой. — Нет. Нет, не я. Мы убили ее. Я и твой обожаемый сынок Микаэль. А труп закопали в саду, под твоим любимым розовым кустом. Выражение лица Эммы тут же изменилось, как только она услышала имя младшего сына. Нервный смешок вырвался из ее легких. — Ты врешь. Ты специально это говоришь, чтобы... — Чтобы что?! Чтобы тебе было больно?! А тебе и вправду больно? Знаешь, я рад, что смог тебе угодить хоть в чем-то. Я рад, что смог разбить твою иллюзию о добром и милом сыне Микаэле. Я знаю, как это больно, когда разбиваются твои идеалы. Поверь мне, я знаю это не по наслышке, мама. — Я не верю тебе! — вдруг разозлившись выкрикнула Эмма, с силой сжав подлокотники кресла. — Я никогда тебе не врал! Никогда! И ты это прекрасно знаешь! Я не врал, когда говорил, что она бьет меня. Не врал, когда говорил, что эта старая сука закрывала меня в кладовке! Почему ты не слушала меня?! Почему ты никогда не слушала меня?! — он в два шага подлетел к ней и, опустившись на колени, взял ее лицо в свои ладони. — Посмотри на меня… Посмотри на меня, мамочка. Мне ведь всего лишь нужно было капельку тепла, заботы, любви. Всего лишь чуть-чуть, — он погладил ее по щеке, рука скользнула вниз по шее и легла на грудь. — Хватит! — одернув его руку, она отвесила ему звонкую пощечину. — Хватит поясничать! Не смей прикасаться ко мне! Я не желаю больше слушать тебя! Убирайся вон из моего дома, щенок! Светлый огонек надежды, который едва теплился в его темных зеленых глазах, вспыхнул адским пламенем и тут же погас. Взгляд его действительно изменился, стал тяжелым и совершенно чужим. Правда сказанная о Микаэле возымела обратный эффект, Эмма не перестала его меньше любить, она ему даже не поверила, а вот он, Адам, в ее глазах оказался чудовищем, это было больно и обидно. Он еще немного посидел перед ней, потом поднялся, взял пульт и нажал кнопку "Play". Гостиную тут же заполнила до боли знакомая мелодия. — Ты так до сих пор ничего и не поняла, мамочка, — вздохнув, посетовал он на ее бестолковость, — Ты не поняла, что этот дом не твой, а отца. Твоя жалкая, никчемная жизнь, кстати, тоже его. А твой скулящий щенок давно уже не щенок, — он рывком поднял ее на ноги и грубо за талию притянул к себе. — Потанцуем? «Bang Bang», твоя любимая или это отца? Знаешь, эта мелодия преследует меня с детства, я даже хотел выучить итальянский, но испанская речь мне нравится больше. В ней больше страсти, как считаешь? Кстати, где твой любимый ковер? Он плавно и уверенно вел ее в танце. Эмме противно было признавать тот факт, что даже в этом ее сын был хорош. Не сбиваясь с шага, он кружил ее по скользкому полу, словно они были на балу у самой королевы английской, а вокруг тысячи свечей и фаворитки и фавориты шепчутся о чем-то непристойном, пряча лицемерные улыбки за кружевом вееров. — Решил добить меня окончательно? — Нет, ну что ты, мам. Если бы я хотел добить тебя, я бы это сделал, а так... — он улыбнулся. — Так ты не ответила на вопрос: где твой любимый ковер? — Выбросила, — глядя ему в глаза, соврала Эмма, поудобнее устроив руку на его плече. — Ни одна химчистка не могла уже отчистить пятна крови на нем. Он вдруг резко остановился и, больно сжав ее ладонь, странно вздрогнул. То ли это были слова, сказанные Эммой, то ли это было что-то другое. Но он вдруг понял, что она больше не любит его отца. Он посмотрел в ее красивые уставшие глаза, как будто ища ответа на этот немой вопрос: любишь или нет? Он хотел его задать напрямую, но так и не решался, боясь услышать, что любит. Но теперь он твердо знал, что она выбросила его из жизни, как тот ненужный старый потрепанный ковер. Слова сами непроизвольно сорвались с его губ. — Я люблю тебя, — прошептал он так тихо, что она скорее прочла это по губам, нежели услышала. Моргнула и тут же ответила: — Я тоже люблю тебя, Адам. Сердце больно стукнуло и остановилось на миг. И на миг ему показалось, что это действительно так. Что эти слова - не ложь, что это настоящая искренняя любовь. Она осторожно высвободила руку из его ладони и нежно провела по его гладко выбритой щеке. — Прости меня… Пожалуйста, прости меня за все, — она крепко обняла его, а он уткнулся лицом в ее шею и неимоверно долгие секунды потянулись для них обоих. — Ты правда любишь меня? — руки скользнули по ее спине, и он отстранился, облизав пересохшие губы, буквально задрожал в ожидании ответа. — Правда, — выдохнула она, и их губы оказались так близко, что он вдруг не выдержал этой близости и поцеловал ее. И этот поцелуй был слаще малины, что он собирал воскресным утром, когда гостил у соседского мальчишки. Уверенно запустив руку в ее высветленные пряди волос, он жадно упивался им, боясь обронить хоть каплю этого райского нектара. Он никогда еще в жизни не чувствовал такого сильного желания обладать женщиной, как сейчас он хотел обладать Эммой. — Ты с ума сошел?! — она толкнула его в грудь, ошарашенно глядя в лицо, и, сделав шаг назад, указала на дверь. — Уходи. Уходи немедленно, Адам. — Ты ведь любишь меня... — растерянно произнес он. — Да Адам, люблю, но… — Не может быть никаких но! — вдруг взвился он, перейдя на крик. — Ты любишь меня, я люблю тебя, в чем проблема?! — Проблема в том, что я твоя мать, а ты мой сын. И не сходи с ума, Адам! Уходи. Мне тоже уже пора, да и отец скоро придет, — Эмма развернулась и направилась к лестнице, ведущей наверх. Но не успела она сделать и пары-тройки шагов, как была грубо остановлена сыном. Схватив за запястье, он притянул ее к себе, заключив в стальные объятия. — Думаешь, что вот так просто можешь уйти? Думаешь, что сказала, люблю и все? Без всяких обязательств, без всяких доказательств. Нет, Эмма, так не пойдет. Давай, продемонстрируй мне свою любовь, мамочка. Сделай так, чтоб я тебе поверил. Он больно взял ее за скулы и, подтолкнув к перилам, впился в ее губы. Вырваться у нее не было возможности, он буквально вдавил Эмму в деревянную лестничную панель, руки жадно блуждали по телу, сминая легкий шелк платья, а она задыхалась от омерзительного поцелуя, вертя головой и царапая ногтями плечи его белоснежной рубашки, но потом решилась и больно укусила его за губу. От неожиданности он на мгновенье отпустил Эмму, отступил на шаг назад, и этого времени ей хватило, чтобы со всех ног припустить наверх. — Черт… Ты меня укусила? Ты укусила меня, сука! — заорал Адам, вытирая кровь с губы. — А ну, стой! Разве я разрешал тебе уходить?! — он рванул за ней и даже ухватил ее за ногу, стянув красную босоножку, но Эмма сумела увернуться от его хватки, скрылась в коридоре, хлопнув дверью спальни, и повернула замок. А Адам, словно маниакально одержимый, следовал за ней по пятам. — Открой дверь, Эмма! — рявкнул он и с силой ударил ладонью о дверь. — Открой, я сказал! — и вдруг прижался щекой к двери и перешел на ласковый шепот. — Прошу тебя, мамочка, открой дверь. Я обещаю, я не сделаю тебе больно. Я тебя напугал? Ну, прости меня, прости. Я не хотел, но ты меня спровоцировала, и я не удержался. Твои губы, твое тело, оно… Ты слышишь меня, Эмма? — он замер и, прикрыв глаза, стал вслушиваться в тишину за дверью. И эта тишина Эмме давалась с большим трудом. Зажав рот ладонью, она пятилась к окну. Соленые слезы, не переставая, катились по ее щекам, оставляя черные следы от намокшей туши. Она не могла поверить, что там, за дверью, ее сын, которого теперь она боялась больше, чем собственного мужа. В какой-то момент ей показалось, что он сошел с ума, ведь поведение Адама было выше ее понимания о человеческой морали. Хотя о какой морали может идти речь, он ведь сын своего отца, а у отца морали не было. — Мама? Ты слышишь меня? Это ведь я, Адам, твой любимый старший сын, — он ухмыльнулся и, погладив ладонью дверь, ударил по ней кулаком. Хлипкий замок звякнул, Эмма вздрогнула, а он продолжал: — Почему ты не можешь быть непорочно святой? Почему не стоишь выше всего этого дерьма? Почему ты прямо и открыто подтверждаешь, что виновна? От этого ведь можно свихнуться! Знаешь, я давно себе внушил, что ты одна ложишься в постель, сохраняя целомудрие. Мне никуда не уйти от тебя, от отца… От навязчивых мыслей о тебе, от подавляемых желаний, таких естественных, я ведь уже взрослый, я мужчина… Он надолго замолчал, и Эмма подумала, что он ушел. Сама не зная зачем, она шагнула к двери, но слова сына остановили ее на полпути, заставив застыть в ледяном безмолвном окаменении. — Всем было бы лучше, если бы ты сдохла! Ненавижу тебя, — он снова ударил по двери, бегом спустился вниз, едва не сбив Кэти с ног, прихватил с дивана пиджак и пулей вылетел из дома. Весь день он бесцельно колесил по городу, ища любой предлог, чтобы нарваться на драку, выпустить накопившуюся злость и обиду, но его поиски не увенчались успехом. И уже под вечер, разочарованный и утомленный поисками, он сидел в баре, похожем на таверну, слушал плоские шуточки разгулявшейся компании напротив и сам не отставал в выпивке. Две бутылки Джека Дениелса, и он уже не помнил, как вернулся домой и во сколько. Лишь расплывчатое лицо Лауры, мелькавшее перед глазами, которая, не переставая, что-то щебетала, стягивая с него одежду и укладывая в постель. Правда сон его не продлился долго. Среди ночи к ним в дом заявился отец Адама. Оттолкнув Лауру от входной двери, Райан буквально ворвался в их спальню. За волосы стащил спящего ничего не понимающего и еще в хмельном опьянении сына на пол и без слов, лишь зло сцепив зубы, стал наносить ему один удар за другим. А тот, свернувшись на полу, как мог прикрывался от мощных разъяренных ударов отца. Лишь слабая мысль промелькнула в его голове: что это все она, это она его сдала, его любимая мамочка. — Запомни, она моя! — рявкнул Райан и, присев перед сыном, взял за волосы и посмотрел в разбитое окровавленное лицо. — И только я имею право прикасаться к ней, и если ты еще раз, хоть пальцем… Я тебя, сучонок, собственноручно придушу, уяснил?! Адам взглянул на отца и, поморщившись от боли в груди, молча кивнул. Тот тоже кивнул ему в ответ и, поднявшись, достал носовой платок, вытер им руки и, кинув его в лицо сына, взглянул на испуганную Лауру, которая все это время жалась в углу, подтянув простыню до подбородка. — Скорую вызови, — коротко кинул он ей и направился на выход. — Кажется, я немного перестарался. И как только дверь за Райаном захлопнулась, Лаура кинулась к телефону, тут же вызвала врачей и принялась суетиться возле Адама. Как позже выяснилось уже в больнице, Райан действительно перестарался, сломал собственному сыну пару ребер, но врачи Адама заверили, что это не страшно и что до свадьбы заживет, вот только не уточнили до чьей. Правда и выписывать его на следующий день тоже не хотели, боясь получить выговор как минимум и как максимум быть уволенными за ненадлежащий уход за сыном криминального авторитета. Три дня Адам провалялся в больнице, с тоской разглядывая белые стены палаты и считая дни до выписки. И за три дня к нему никто не пришел. Лаура в тайне радовалась, что все так вышло, и молила бога о том, чтоб Адам как можно дольше пробыл в больнице, элементарно потому что она его боялась. Эмма, потому что Райан ей строго-настрого запретил навещать сына, а больше было некому. Друзья, так это были не друзья, а так, знакомые. Но на четвертый день, когда Адам почувствовал себя полностью здоровым и, прихватив сигарету, позаимствованную у соседа по палате, хотел по-тихому слинять покурить, дверь вдруг широко распахнулась, и на пороге палаты появился повзрослевший и возмужавший Микаэль. — Ну, здравствуй, брат, — улыбнулся он. В первое мгновение Адам не поверил своим глазам, моргнул, будто отгоняя наваждение, а потом широко улыбнулся и поднялся навстречу Микаэлю. — Мик? Не может быть, ты же... — Да, это я собственной персоны. Прошу любить и жаловать, — он стянул белый халат с плеч, кинул его на стул и, подойдя к Адаму, по-братски обнял его. — А как же Англия? — К черту Англию, я по дому соскучился. — А как ты узнал, что я здесь? — отлепившись от Микаэля, он посмотрел в его лицо. — Тео сказал. Я ведь с аэропорта сразу к тебе. — Что это за Тео еще? — непонимающе нахмурился Адам. — Представился мне новым начальником охраны, — хмыкнул Микаэль, а Адам ухмыльнулся. — Значит, старого отец все же уволил. А что это за милашка там в дверях жмется? — вдруг заговорщически шепнул Адам на ухо брата, увидев миловидную блондинку, которая скромно стояла за порогом палаты, переминаясь с ноги на ногу. - Не успел приехать, как уже… Или погоди, ты что, приволок это чудо из Англии? Боже, храни королеву! Мик, ты рехнулся? Маменьку же удар хватит. — Не хватит, — улыбнулся Микаэль, довольный произведенным впечатлением, и взглянул на девушку. — Посмотри на нее, Мик, она же божий одуван, извращенец. Девственница наверное еще или уже нет? — Уже нет. Мне нравятся божьи одуваны. — Поверь мне, она сбежит от тебя, как только узнает, кто твой отец. — Он и твой отец тоже, и вообще, она не сбежит. — Пристегнешь ее наручниками к батарее? — усмехнулся Адам. — Э, нет, братец, это твоя прерогатива, у меня другие методы воздействия. — Интересно, и какие же? Зачитаешь ей Фемиду до смерти? — Аминь. — Какая жестокость, Мик. Тебе не жалко девочку, решил добивать ее медленно, на протяжении всей жизни? — Я люблю ее. — Вот именно об этом я и говорю. Благими намерениями устелена дорога в ад. — Какой ужас, — поморщился Мик. — Ага, так что ты даже и не думай жениться на ней, не порти девочке жизнь. — А я и не думаю, я это сделаю, — оторвавшись от созерцания блондинки, Микаэль улыбнулся, повернувшись к брату. — Завязывай пялиться на нее. Ты лучше о себе побеспокойся, вон вся грудь в бинтах. Мумия ты моя ненаглядная, кто же тебя так отделал? — Да, ерунда, отец немного понервничал. Мик присвистнул, ухмыльнувшись. — Немного? Хотя да, по его меркам действительно совсем чуть-чуть, так, слегка приласкал, — улыбнулся он. — Хорош издеваться, Мик, и так хреново, — буркнул Адам. — А по-моему, тебе очень даже весело. — Я просто рад, что ты вернулся, брат. Надеюсь, навсегда? — Я тоже на это надеюсь, — серьезно вздохнул Мик. — По крайней мере, уезжать не собираюсь, у меня другие планы на жизнь. — Это хорошо, — довольно улыбнулся Адам. — Мы с тобой таких дел натворим, таких дел, брат… О нас будут слагать оды! — Боюсь, что все обойдется судебным протоколом, — ухмыльнулся Мик, а Адам, приобняв его, за плечи рассмеялся. Им было весело, они были счастливы встрече, и тогда никто из них и подумать не мог, что их история, их жизнь только начинается…