Танцы на битом стекле

Пробка на дороге рассосалась, и уже через сорок минут Адам въезжал на территорию загородного родительского особняка. Припарковав машину у парадного входа, он кинул ключи начальнику охраны и, взбежав по ступенькам дома, шагнул в гостиную. — А вот и я! — улыбнувшись, оповестил он молоденькую горничную и, подойдя, хлопнул ее по мягкому месту. Девушка ойкнула от неожиданности и, едва не выронив щетку, залилась краской. — Здравствуйте, мистер Кейн. А вашего отца нет дома, — тоненьким голоском прощебетала она. — Я знаю. — Но ваша мама здесь. — Отлично. Я, собственно, к ней и приехал. — Тогда я позову ее? — Конечно, Кэти. Будь так любезна. Кэти умчалась наверх выполнять поручение, а Адам, скинув с плеч пиджак, прошел к бару, плеснул виски в бокал и, открыв потайной ящик отца, хитро встроенный в боковую часть барной стойки, извлек на свет божий пакетик с белым порошком. Довольно ухмыльнувшись своей находке, он устроился за столом и сделал дорожку. Собственно за этим грязным делом его и застукала родительница, бесшумно появившаяся в гостиной. — Здравствуй, Адам, — улыбнулась Эмма, кинув недовольный взгляд на журнальный столик. — Привет, мамуль. Выпьешь со мной? — он тоже улыбнулся ей в ответ и разделил дорожку на две. — Зачем приехал, Адам? — проигнорировав его вопрос, она устроилась в кресле напротив и, закинув ногу на ногу, постучала острыми ноготками по подлокотнику. — Давно тебя не видел, соскучился. А ты скучала? — он впился взглядом в ее темные глаза, ожидая ответа, а потом, ухмыльнувшись, поднялся. — Знаю, глупый вопрос, ты никогда не скучаешь по мне. — Адам, пожалуйста... — начала было она, но замолчала, наблюдая за сыном, который снова прошел к бару и, прихватив бутылку и бокал, вернулся обратно к столу, и, наполнив стакан золотистой жидкостью, пододвинул Эмме. — Пей, не стесняйся, я ведь знаю, что ты хочешь, — ухмыльнувшись, он откинулся на диване. — Кстати, я созванивался с Миком, он скоро обещал приехать. Ты рада? — Рада, Адам, — сухо ответила Эмма, выдавив из себя что-то наподобие улыбки, и, взяв бокал, повертела его в руке. — Отлично. Тогда давай выпьем за это, за то, что ты хоть чему-то рада. Ну, и конечно за приезд твоего любимого сына,- он залпом осушил бокал и, склонившись над столом, втянул в себя дорожку кокаина. Эмма была недовольна. Во-первых, развязным поведением своего сына, а во-вторых, тем, что он вот так, как гром среди ясного неба, появился в доме, и если это случилось, жди неприятностей. Она считала Адама полным недоразумением, избалованным раздолбаем, слишком самоуверенным, слишком наглым, слишком гордым… Все было слишком, и все это ей в нем не нравилось. Он был точной копией своего отца, как всадник апокалипсиса, стоило ему где-то появиться, все тут же вокруг начинало рушиться и крошиться. И сейчас Эмма боялась, что хрупкий хрустальный мост, который она так отчаянно последние годы пыталась выстроить между ними, загладить вину прошлого и наладить отношения, рухнет в одночасье. Это могло случиться в любой момент, от неправильного слова, неправильного вздоха, неправильного взгляда, брошенного на него, как по взмаху волшебной палочки, по щелчку его пальцев. Не успеешь оглянуться, а вокруг уже осколки и дикие танцы на битом стекле, а это больно. Говорят, что мать чувствует свое дитя, когда ему хорошо или плохо, даже на расстоянии, — Эмма не чувствовала, но сейчас, сидя напротив Адама, понимала, что грядут тяжелые времена. — Ты чего на меня так смотришь? Я аж застеснялся, — усмехнулся Адам и снова плеснул себе виски. — Я думаю, что тебе уже пора, Адам, — отставив нетронутый бокал, она поднялась, шагнула к столу и смахнула с него кокаин. Брови Адама удивленно взметнулись вверх, он не ожидал от матери таких резких действий, на секунду даже растерялся, но тут же ухмыльнулся, глядя, как белый порошок тонким слоем пыли осел на блестящий темный пол. — Мамуль, ты чего это, совсем уже страх потеряла? Ты что творишь, а? — он поднялся и, поравнявшись с ней, поднял голову за подбородок, улыбнулся и вдруг неожиданно отвесил ей такую пощечину, что Эмма, не удержавшись, упала к его ногам. — Живо собрала тут все! — рявкнул он. — Чтобы ничего, ни одной пылинки, ни одной крошки этого волшебного порошка не осталось! Давай, Эмма, представь себя Золушкой, уверен, что с отцом вы играли и в игры покруче, — он хохотнул и, закатав рукава рубашки, отпил из бутылки. Конечно же, Адам был прав. Был прав, как бы это не противно было Эмме осознавать, но черт возьми, он был прав. Его отец был прирожденным садистом. Нет, наверное, к другой девушке, милой и порядочной, он бы относился неплохо, возможно, что даже с любовью и нежностью, носил на руках, сдувал пылинки, но только не к Эмме. Она была не из таких. Бывшая воровка, не состоявшаяся певичка, конченая сука и шлюха… Последнее особенно расстраивало Райана, потому что он ее любил. Любил слепо и отчаянно и так же слепо и отчаянно ее колотил за измены. А она, наверное, в знак великой благодарности снова и снова заводила очередного любовника. Со временем это вошло в привычку с обеих сторон, и он и она уже не могли жить по-другому, они просто не умели. И вся их личная жизнь просто не могла быть полностью скрыта от глаз сыновей, она была у них как на ладони. В такие тяжелые моменты Микаэль надевал наушники, включал музыку и погружался в паутину интернета, делая вид, что не слышит душераздирающих воплей и стонов матери. Наверное, таким образом он пытался отгородиться от внешнего жестокого мира. Адам же наоборот не мог оставаться в стороне, его как магнитом тянуло в гущу событий. Бесшумно ступая босиком по темному коридору, он доходил до заветного угла и там, с высоты второго этажа, наблюдал за развернувшейся картиной. Он бил ее, она кричала, из колонок доносился мелодичный голос «Dalida», а Адам нервно, до боли кусал кулак. Ему было жалко мать, он хотел защитить ее, но боялся отца, боялся, что сделает только хуже, а потом… Потом отец откидывал ремень в строну и спускал штаны. Радость невеликая, но все же это было лучше, чем быть забитой до смерти. Когда все заканчивалось, он уходил, оставляя ее лежать и тихо скулить на заляпанном кровью ее любимом афганском ковре, который она с такой заботой выбирала для уюта их семейного очага… И молодой мальчишка шестнадцати лет, прислонившись спиной к стене, в темном коридоре на втором этаже скулил вместе с ней. Он задыхался от слез, от жалости к ней, к себе, от невозможности подойти, успокоить, обнять и сказать ей, как сильно он ее любит, что все будет хорошо, что он рядом, он с ней и никогда ее не бросит. Она бы этого не поняла, ей было это не нужно, только не от него, она никогда не любила его. И от этого ему было больнее вдвойне, нет, втройне, в тысячу раз больнее, чем ей, и он убегал к себе в комнату, зарываясь лицом в подушку, и рыдал навзрыд, всей душой ненавидя отца. Он не понимал, как можно сделать больно тому человеку, которого ты любишь, он бы никогда так не поступил. Никогда… — Ты ударил меня, — прошептала Эмма, держась за щеку и наблюдая за сыном. — Я ударил тебя, — повторил Адам чьим-то чужим голосом, эхом отдавшимся в его голове. Действие наркотика отрезвляло и дурманило сознание одновременно, и ему это нравилось. Он присел перед матерью и убрал ее руку от щеки, разглядывая красный след от своей ладони. — Тебе больно? Ну, прости меня, прости. — Адам, я прошу тебя… — Просто скажи, что ты простила меня, — перебил он ее, — Просто скажи и все. Неужели это так сложно?! — вдруг заорал он. — Неужели так сложно сказать это гребаное "простила"?! А я знаю, почему ты не можешь. Ты просто не любишь меня. Молчи… Так бывает, я знаю. Это как долбанное арахисовое масло, ты его не любишь и все тут, и ничего уже с этим не поделаешь. Тебя тошнит только от одного вида этого безвкусного дерьма! Я прав?! Я прав, отвечай! Эмма вздрогнула и прикрыла глаза, хотела было ответить, но не успела. На пороге гостиной появился начальник охраны. — Проблемы? — спросил он, невозмутимо окинув обоих взглядом. — О, нет. У нас все нормально, — тут же нашелся Адам, поднявшись на ноги. — Были кое-какие разногласия, но мы решили этот вопрос, так что все нормально. Правда, мам? — Да, — облегченно выдохнула Эмма, когда тот поднялся, и кивнула мужчине в подтверждение слов сына. Охранник понял ее жест, но уходить не торопился, бросив подозрительный взгляд на Адама. — У вас точно все в порядке? — Ты что, глухой?! Тебе же сказали, что у нас все хорошо! Проваливай отсюда! — Ладно, — потоптавшись еще немного у дверей, он развернулся и шагнул из гостиной, но Адам его окликнул: — Эй! Джей, кажется? — Да. — Джей, тебе ведь нравится твоя работа? Ты всем доволен? — Да, мистер Кейн. — Отлично. Это хорошо. — Я вас понял, мистер Кейн, — едва заметно кивнул мужчина и покинул гостиную. — Люблю понятливых, — довольно улыбнулся Адам, глядя ему вслед. — Так на чем мы остановились, мамуль? — Если ты думаешь, что он ничего не расскажет отцу, это не значит, что этого не сделаю я. — Нет, ты этого не сделаешь, — покачал Адам головой и всунул в руки матери бокал виски. — Пей. Пей, черт возьми! Просто сделай глоток и все! Дрожащими руками, стуча зубами о край бокала, она сделала глоток. — Молодец. Отлично, можешь ведь, когда захочешь, — он снова поднялся на ноги и отошел к музыкальному центру. — Адам… — Что ты заладила, Адам, Адам?! Я уже двадцать три года Адам. У меня, кстати, через неделю день рождение, — улыбнувшись, он повернулся к ней. — О, нет, ты забыла? Но ничего, я тебе напомнил, теперь ты знаешь. Видишь, какой у тебя хороший сын. У тебя есть даже время выбрать мне подарок. Скажи, я хороший сын? — Ты хороший сын, — устало повторила Эмма, нахмурив брови, и, опустив взгляд, стала рассматривать золотистую жидкость на дне бокала. Она все так же продолжала сидеть на полу и подпирать спиной тяжелое кожаное кресло. — Я знаю, — серьезно качнул он головой и вернулся к музыкальному центру, перебирая старые отцовские диски. — Но ты, так не думаешь. — Адам, я… — Заткнись! — рявкнул он, повернувшись и указав на Эмму пальцем. — Заткнись... — выдохнул он уже спокойнее и, помолчав пару секунд, вернулся к своему занятию. — Просто помолчи, сегодня буду говорить я. Пять минут тишины, пока он искал нужный диск, пять минут казались для Эммы вечностью. И даже воздух в гостиной вдруг изменился… Слишком много озона, как перед грозой, и стало невыносимо тяжело дышать. Она поморщилась, как будто кто-то больно ударил ее в грудь. — Тебе плохо? — заметив ее бледность, спросил Адам. — Сердце? Да брось, мам, у тебя нет сердца. А это что значит? А это значит, что нечему болеть, и не прикидывайся, со мной у тебя этот номер не прокатит. Ты здоровее всех этих жалких людишек на земле и проживешь еще очень-очень долго. Мы с тобой. Ты и я… Спустя еще пять минут диск был найден и вставлен в музыкальный центр, а Адам, прихватив пульт, вернулся за стол. — Так на чем мы остановились, мам? Ах, да, эм… Арахисовое масло, точно! Как я и говорил ранее, арахисовое масло - полное дерьмо. Но проблема не в самом продукте, проблема в том, что тебя заставляют жрать его каждое утро… Понимаешь, да? Я знаю, ты меня понимаешь. Ну, так вот, эта старая сука заставляла меня есть его каждый день. Маленького мальчика шести лет она пичкала этим дерьмом. Я запивал это все молоком, проталкивая в себя, но потом бежал в уборную и блевал… И она это знала, она знала и все равно каждое утро заставляла меня есть это чертово масло! — Адам, успокойся… — Я спокоен! — рявкнул он так, что его голос гулким эхом разлетелся по гостиной. — Я не знала, — тихо прошептала Эмма. — Да ты вообще ничего не знала! Ты вообще не знаешь меня! У тебя ведь только один сын — Микаэль! — он нервно усмехнулся и, собрав со стола пальцами остатки кокаина, слизал его, взглянул на мать и улыбнулся. — Но мы сейчас не об этом. — А я думала, именно об этом, Адам. — Нет. Хотя... — он замолчал, нахмурившись, и сосредоточенно принялся разглядывать свои руки, а Эмма внимательно наблюдала за ним. Она прекрасно знала, что ее сын талантливый актер, но разгадать его очень сложно. И отличить, когда он просто валяет дурака, прикидываясь полоумным и доводя собеседника до белого каления, а когда говорит правду и всерьез, практически невозможно. Эмма искренне считала, что ему нужно было поступать в театральный, а не идти по стопам отца, но… Вряд ли бы там кому-то из преподавателей понравилось быть его жертвой. Нет, он бы не протянул там и недели. — Ты помнишь ее? — спросил он тихо и поднял на Эмму взгляд. — Кого? — не сразу сообразила она. — Ах, да, ты про Марию? — Да, — коротко ответил он. — Я скучаю по ней. Эмма удивленно вскинула бровь. — Ты скучаешь по Марии? — подозрительно спросила она. — Да. Она… Она вдруг так внезапно исчезла и… Ничего никому не сказала. — Она оставила записку. — Ах, да. Да, точно. Что-то типа того: я уезжаю к больной сестре и все в этом роде. Она соврала тебе. — Почему? — непонимающе удивилась Эмма. — Не знаю, мам, — пожал он плечами. — Может быть, потому что она грязная лживая сука? И понимаешь, мама, весь парадокс заключается в том, что у нее нет никакой сестры. Ни больной, ни здоровой. Вообще никакой. И никогда не было. Она соврала тебе. Эмма тревожно нахмурилась. — Не понимаю, куда ты клонишь, Адам? — Я никуда ни клоню, я просто рассуждаю, мама. Мысли вслух… — Ну, конечно, Адам, — нервно усмехнулась Эмма. — Конечно, тебя просто беспокоит судьба старушки, канувшей в лету полвека назад! — Именно! Так… Так ты не знаешь, куда могла исчезнуть безобидная старушка Мария? Куда она так внезапно испарилась, оставив любимую семейку Кейн? Может, на небеса к всевышнему, а может, на самое дно преисподней, а? Если отгадаешь, я уйду, а если нет... — он ухмыльнулся и, поднявшись с места, прошелся по гостиной. — У тебя одна попытка. Я дам тебе подсказку: она близко, совсем рядом, настолько близко, что ты даже себе и представить не можешь, — он весело подмигнул Эмме и взглянул на часы. — У тебя ровно одна минута. Время пошло…