Зомби на ужин

На остром когте Судьбы — алый шеллак и пять страз. Яркими всполохами они мерцают в ночном пасмурном небе, затмевая далекие звезды своим искусственным светом. Женщина-загадка тянет за ниточки свои куклы — где бы они ни находились, они всегда должны откликнуться на зов. Блейн подносит ладонь к сердцу — с недавних пор (тех самых, когда блюда из мозгов перестали пробуждать его аппетит) эта странная для зомби мышца стала напоминать о себе тупой тянущей болью. По словам врачей, винить можно диету, режим дня, а также еще сотню причин — от реальных до фантастических. Поэтому Блейн теперь часто проводит время на свежем воздухе, не зависает в клубах по полночи и питается исключительно по рецептам от Джейми Оливера. А оно все равно ноет, все равно екает… Блейн сидит на камнях на набережной и смотрит на ночное море. За спиной гудит, словно улей, Пайк-Плейс-маркет. Обернешься — и он встретит тебя сиянием вывесок и покачивающимися тенями незнакомцев, бредущих в никуда из ниоткуда. Он возьмет в плен ароматом кофе, окунет в соленое амбре моллюсков и пригласит пройти по улочкам, где даже после полуночи не прекращается веселый гомон обывателей. Заманит соблазнительными предложениями и выставит под утро одинокого, без гроша в кармане. Пайк-Плейс-маркет слишком похож на него самого. Впрочем, продавец всегда должен находить подход к клиентам, и что в нем настоящее — тот еще вопрос. Море — вот оно настоящее. Бриз обдувает лицо и доносит тихое аукание пароходных гудков в ночной тиши. Голубая рубашка Блейна распахнута, и ветер надувает ее, подобно парусу. Маленькому бессмысленному парусу прибитой к берегу прогнившей до последней доски жалкой лодчонки. Блейн всматривается в чернильную синь небес, где тонкая хрупкая рука переставляет звезды-булавки, выставляя то стрелки-указатели, то оставляя знаки вопросов. — Каждый день кто-то обязательно хочет перейти океан, — шепчет мелодичный голос, играя с волосами Блейна, гладя его по лбу и затылку. — По дну, по волнам, но перейти. Стать легче перышка и улететь. Там, где-то там… Плеск волн заглушает сбивчивый шепот, но Блейн и без него знает, что «где-то там» — это всегда не с ним. Там, где-то там, — там есть любовь, там есть «вместе и навсегда», где чаши «брать» и «давать» замерли на одной отметке весов и покрылись толстым слоем пыли. Там есть женщина, которая его любит и ждет. И от этого сердце, глупая мышца, перегоняющая кровь, ноет и требует родное теплое тело рядом, где точно такое же взволнованное раскаяние не дает уснуть. — Если по правде, — глухо произносит Блейн, не обращаясь ни к кому конкретно, но точно зная, кого он имеет в виду, — давай без обид. Тот, кто убил, тот и убит. У таких, как я, не бывает хэппи-эндов, мы вообще долго не живем. *** — Хэппи-энд — для тех, кто готов остановиться, — расчесывается перед сном Пейтон и смотрит в зеркало, безжалостно отражающее усталый взгляд и покрасневшие уголки глаз. — Все остальное — выбор или брошенная наугад пара игральных костей. Аккуратный ярко-красный коготь бережно касается занавесок в спальне отеля. Фарфоровая куколка Пейтон, прикрывающаяся чужим благом и буквой закона, подходит к окну высотки и смотрит на далекое темное море. Оно неотличимо от неба, и кажется, что там, в чернеющем омуте, сам космос. Безликий и хранящий каждый произнесенный звук. Бостон — не Сиэтл, но именно сейчас, глядя на ночное побережье, Пейтон готова поспорить. Вдали видны красные огоньки маяка, указывающего кораблям путь. Ей бы кто указал, куда идти и зачем. Все, что случилось, уже произошло: не нажать на «replay», не отмотать до того самого неловкого вопроса и вымученного ответа. Пейтон не жалеет о своем решении, но не может отрицать свою вину. Тот, кто убил, тот и убит. И она, огласившая приговор, ничем не лучше Блейна. Она не лучше него. Не лучше. Невысказанные слова паутиной висят в комнате. «Люблю тебя» — это ложь, правда или Стокгольмский синдром? Признание Шредингера, от которого никому не будет легче. Кто из них играл? Он? Она? Оба?.. Или лучше не знать? Пейтон кусает губы и терзает в руках подушку. — Ляжем на весла, — поет бесплотный голос ей на ухо, — кто не мечтал в этой жизни хоть раз все отправить к чертям, в одиночку пройти океан? Пейтон не мечтала. Но ей действительно больше нечего терять. Те несколько недель, когда они с Блейном делили постель, завтрак и звуки одних и тех же слов, — ради них стоило рисковать, стоя под прицелами десятка пистолетов. А маленькая ложь «Пейтон, у меня нет амнезии, но мне было слишком хорошо, чтобы признаваться», — это лучший комплимент, который ей когда-либо говорили. Но принципы, гуманность, человеколюбие и, в конце концов, друзья!.. Нет, серьезно, нет способа вести две параллельные жизни в двух параллельных вселенных?.. Пейтон не спится. Отброшенная подушка лежит на кровати, покрывало измято. Пейтон открывает окно, и в комнату проникает прохладный воздух. Чем хороши отели — они рады любому постояльцу, и в четырех стенах нет ничего, что может разбудить воспоминания и посыпать перцем старые раны. Уютный бежево-коричневый номер с балконом и большим телевизором в полстены. На низком журнальном столике стоит высокая вазочка с вечно живой желтой герберой. Два полупустых платяных шкафа и встроенный холодильник с алкоголем. «Пять звезд» ради комфортного сна и иллюзии новой жизни. От этого хочется сбежать. От этих давящих пустых стен с безликими копиями полотен неизвестных художников; от бодрого запаха роз, искусственно распыляемого где-то под потолком. Пейтон прижимает ладонь к стеклу, тянется к далекому темному морю, простирающемуся за горизонт. Туда, где ее ждут. Туда, где едва надеются на «начнем сначала». Судьба улыбается, глядя со стороны на своих наивных маленьких подопечных. Знали бы они, что друг от друга их отделяют не тысячи километров, а всего лишь тонкая рамка экрана — ярко-красный коготь замирает над ним — одно движение, и две картинки легко совместить в одну, — но, покачав головой, Женщина-загадка отходит в сторону. Еще не время. Рай в шалаше или дворцовый ад каждый выбирает сам.