Проиграй меня

Улыбаться. Сохранять уверенность. Врать, не выдавая себя ни одним мускулом. Щурить глаза в лучах прожигающего Токийского лета. Следить за каждым движением противника, чье имя «Сенсен». Следить за каждым словом и взглядом противника, который играет с тобой в одной команде. В уголке глаза всегда держать шорт-стопа, готового в любой момент поймать брошенный мяч. Улыбаться, чувствовать отчаяние противника перед тобой. Улыбаться, чувствовать свое отчаяние перед противником внутренним. Ничего не говорить шорт-стопу. Выиграть. Пройти в финал. Почти попасть на Кошиэн. Кажется, друзья Савамуры были очень удивлены его кошмарной игрой. Причем удивлены в хорошем смысле слова. Они все удивлялись, что Эйджун так вырос, а Курамочи все удивлялся, что Вакана, с которой он все это время переписывался с телефона кохая, оказалась слишком симпатичной для подруги детства. Это «немного» раздражало. Но Джун не сводил со спины Ре-сана пристального взгляда, и ему пришлось сорвать злость на наивном питчере и утащить его в сторону автобуса. Заметив такую интересную реакцию, Курамочи еще задержался около симпатичной девушки на несколько секунд, видимо, пытаясь произвести впечатление. Реске так и не догадался, что «впечатление» Йоичи пытался произвести на него. В автобусе он сел с Исашики и до общежития не сказал шорт-стопу ни слова, активно болтая с соседом по комнате, словно у него наступила вторая пора юности. Еще с самого утра это раздражало Курамочи. Ре-сан вел себя открыто равнодушно, будто они уже неделю, как в ссоре, и Йоичи обязан извиниться перед ним за что-то неприемлемое. Хотя «неприемлемым» как раз-таки было поведение Коминато-старшего. Почему-то с самого утра к Джуну он проявлял чувства прямо противоположные, словно изо всех сил пытался завоевать его расположение. И Исашики с радостью принимал его сверхактивность. Курамочи отрицательно махнул головой, нахмурившись, и уставился за окно, где провода электросетей утопали в темно-зеленой листве, пряча искусственное уродство человечества в тени природы. Миюки не обращал на него никакого внимания, уже какое-то время дразня Савамуру, который сел с Харуичи позади них. По глазам кетчера можно было уверенно сказать, что он счастлив, что было весьма ценным воспоминанием. Все-таки редко увидишь его таким. Йоичи снова посмотрел на третьегодок, которые сидели напротив. Лицо Ре-сана сияло точно так же, но почему-то он совсем не выглядел счастливым. Теперь, когда шорт-стоп посмотрел на него без мыслей, как простой наблюдатель, он увидел лишь обеспокоенность и едва проскальзывающий страх. Он вздохнул и обещал себе обязательно выяснить, что произошло, выяснить по-настоящему, а не как вчера вечером. Больше Курамочи не мог и не хотел позволять Реске переживать все одному. Но не хотел он этого не потому, что перестал верить в Ре-сана, а из личного эгоистичного желания стать частью той боли, которую он переживает в одиночку. Разобрать розоволосого семпая по костяшкам и посмотреть, что его так мучает, — вот, чего он хотел. Курамочи нравилось вычислять чужие страдания по одному случайно брошенному взгляду, нравилось знать, что происходит у них на душе, не спрашивая, но в этот раз без слов он ничего не смог понять. Были лишь туманные предположения, которые не доказывали его аналитических способностей, а только его ревность. Он знал, что в Исашики нет того чувства собственника, которое обязательно бы проявилось, окажись шорт-стоп прав. Было нечто другое, отдаленно похожее. Оно прожигало неконтролируемой ненавистью каждый раз, когда Джун случайно его касался, когда улыбался ему, даже когда злился, в их общении был какой-то оттенок почти покорного рабства, который Курамочи так и не понял. Реске старался не смотреть на Йоичи, но даже без этого шорт-стоп знал, что он просит помощи, хочет, чтобы его спасли, только вот тюрьма, в которую он был заточен, до сих пор оставалась невидимой ловушкой для них обоих. Вечером, после разбора подач Нарумии Мея и внушительной речи капитана, Курамочи собирался выяснить настоящую причину странного поведения, но узнал нечто другое. Он всегда догадывался обо всем по одному движению, по тени проявленной слабости. — Ре-сан, твои ноги… Повредил их на последней игре? В свете, исходящем от лампочек автомата с напитками, лицо Реске выглядело мрачнее и суровее, чем обычно. Он не поднял на Курамочи взгляд, не вздрогнул, ни капли не удивился этому вопросу, оставшись таким спокойным и уверенным, как и всегда. — В чем дело? — переспросил он почти раздраженно. — Я задел ноги кетчера своей защитой, так что просто немного побаливает. — Немного? — Курамочи едва сдержал голос. То, что он видел. Это не было похоже на «немного». — Не парься, — проговорил Ре-сан, буднично улыбнувшись. — У меня будет много адреналина в предстоящей игре. Все скрывают такие незначительные травмы, — продолжил он после паузы, — но все-таки… если думаешь, что я потяну команду за собой, то должен сказать тренеру. Если это будет от моего партнера, то я не смогу не согласиться. «Обязательно не забуду упомянуть об этом на утренней тренировке», — подумал шорт-стоп, провожая взглядом удаляющегося семпая. Но на утро об этом забыл. Забыл, потому что вспомнил о чем-то более важном, что никак не мог усвоить на протяжении этого времени. Ре-сан, просящий о помощи? Ре-сан, который ищет поддержки? Реске, слабый и беззащитный, нуждающийся в ком-то, кроме самого себя? И он искал в нем подвох, в этом монстре, готовом на все ради победы? В нем, из чьих глаз никогда не исчезнет эта адская искорка? «Кажется, я забыл о том, кто такой Коминато Реске, — подумал Курамочи, когда увидел его на утренней тренировке. — Этот человек никогда не проиграет». — Синяк внушительный… — Но все же он заволновался, увидев травму Ре-сана собственными глазами. — Ты уверен, что все в порядке? — Лучше помоги перевязать, — процедил Коминато, раздраженно ухмыльнувшись. Курамочи кивнул и с удовольствием воспользовался лишней возможностью к нему прикоснуться. С каждым днем потребность этого все больше возрастала, иногда достигая пределов немыслимых и отвлекая абсолютно от всего на свете. Он даже не подозревал, насколько отвлекающими могут быть его собственные пальцы, так бережно и осторожно бинтующие лодыжку и медленно поднимающиеся вверх, в сторону колена. Они были немного грубые, горячие, но проворные и уверенные, совершенно точно знающие, что делают. Но еще больше отвлекал его взгляд, похожий больше не на сосредоточенный взгляд доктора, а на терпеливый взгляд любовника. Оперевшись локтем на колено, Ре-сан опустил голову на предплечие, спрятал лицо, потому что понял, что если продолжит смотреть на него, то не сдержится. Он улыбнулся, чувствуя радость, которую не должен был испытывать. — А ты от меня без ума, да? Этот вопрос смутил шорт-стопа. Он помедлил, потом поспешил закончить с бинтами и широко улыбнулся. — Да, пожалуй! Еще не прошел первый шок от этого честного ответа, как Реске увидел перед собой шорт-стопа, слишком близко, чтобы тот не смог заметить его замешательства. Коминато перекрыл ладонью дорогу губам Йоичи, шепотом проговорив: — Не здесь, — а потом добавил, снисходительно улыбнувшись, — раздевалка — не лучшее место для этого. Курамочи застыл на месте, продолжая прожигать его взглядом. Облизнул ладонь семпая, заставив того покраснеть и резко убрать ее, и, довольный таким результатом, наконец отошел. — Продолжим тренировку? — предложил он, взяв в руки биту и самодовольно ухмыльнувшись. — Как ты и сказал, у меня тоже адреналин в крови играет. * Может, это был не лучший вечер для свидания. Может быть. Да нет, черт возьми, это был худший день для свидания! Кто вообще додумался устроить его перед самым важным матчем, от которого зависит проход на Кошиэн? Ах да, Миюки Кадзуя. Впервые в своих мыслях Миюки произнес свое имя точно так же, как Эйджун это делает каждый день. Да, лучше было выбрать менее напряженный вечерок, но что-то до этого мозги кетчера его не довели. А еще называется «понимать питчера с полуслова». Да, смешно. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что не смотря на только что выученный каттер и пылкую встречу с Адзумой, Эй-тян все еще волнуется о своих сырых навыках. И почему все питчеры такие неуверенные? Миюки обещал, что когда-нибудь узнает эту тайну человечества. В конце концов, все равно ничего нельзя сделать за один день, поэтому и волноваться нет смысла. Но Савамура, кажется, совершенно об этом не задумывался. Уже полтора часа он кусал ногти, явно думая не о фильме, который они смотрели. — Миюки, — окликнул его, стараясь говорить шепотом, чтобы не мешать другим в зале. — А половишь мои подачи еще, когда вернемся? Кадзуя еле сдержался, чтобы не влепить ему пощечину или не укусить. — Бакамура, ты помнишь вообще, где мы находимся и по какому поводу? — раздраженно прошипел он. — Угу, — кивнул Эйджун, — так половишь? Кетчер вздохнул, долгое время задумчиво рассматривая его глупую физиономию. Потом перехватил руку первогодки и продолжил смотреть киноленту, легонько прижавшись губами к пальцам Савамуры. Кажется, это отвлекло питчера от бейсбола, потому что до конца сеанса он замолк и так и не смог сосредоточиться на фильме, все возвращаясь к губам кетчера, соприкасающимся с его пальцами. Но как только они вышли из зала, где было темно и умиротворенно, ад продолжился. Миюки еще никогда не думал, что ему надоест разговаривать о бейсболе. Как оказалось, когда тебя воспринимают только как кетчера, это действительно обидно. По крайней мере, именно к такому выводу все больше приходил Кадзуя. Сто процентов, Савамура хотел отхватить все его внимание, но вот в том, что он хотел внимания от Миюки, как от человека, а не как от кетчера, Кадзуя стал сомневаться. Хотя, наверное, истории о средней школе, девушке-кетчере и дедушке не относились к темам, тесно связанным с бейсболом. Похоже, даже в его родном городе все считают его идиотом, подумалось Миюки, хотя Савамура упорно пытался его убедить, что там к нему относились намного лучше. — Савамура, а ты уверен… — кетчер подался немного вперед, отвлекая Эйджуна от молочного коктейля, — что влюблен в меня? — Почему ты спрашиваешь? — удивился тот. — Конечно, я не хотел делать таких же вещей со своим прошлым кетчером, — задумчиво продолжил он, — хотя это странно, ведь она девушка, — придя к этому неожиданному выводу, Эйджун покраснел. — Ну, определенно, ты мне нравишься больше, чем Вакана. — Ээ, ты же говорил, что она тебя обожает? Выходит, ты у нас мазохист? — Миюки расплылся в довольной улыбке. — Что… Почему ты постоянно все переиначиваешь?! — возмутился питчер, еще сильнее смутившись. Миюки ничего не ответил, продолжая смотреть на него чуть прищуренными глазами. Отпив из стакана с соком, он задал еще один вопрос: — И что ты хочешь со мной сделать? На этот раз Савамура стал совсем пунцовым и промолчал. А Кадзуя подумал, что ему нравится эта способность Эйджуна рассуждать вслух. Над ним можно издеваться вечно. — Так ты знал Крис-семпая до этого?! — Ты где был, когда я говорил об этом в первый раз? — недовольно переспросил кетчер. — Я тебе завидую, — объявил Эйджун, проигнорировав последний вопрос. — Ну да, — вспомнил Кадзуя, — когда я говорил тебе об этом в первый раз, ты Крис-семпая за человека не считал. — Никогда такого не было, — питчер отрицательно махнул головой. — Крис-семпай Бог на земле. — Да ты и сейчас его за человека не считаешь… — пробормотал кетчер. — Мм, а это интересно, — задумчиво протянул первогодка. — То есть ты отдал меня в ученики человеку, которым сам восхищаешься? — Спихнул громкого идиота на кого постарше, — монотонно ответил Кадзуя, отвернувшись. — Эй! Что ж, может быть, разговаривать о бейсболе не так уж и плохо. И хотя он до сих пор называет кроссфайер файерболлом, Савамура не такой уж плохой собеседник. Миюки посмотрел на него уголком глаза, стараясь напомнить себе, кто на самом деле такой Савамура Эйджун, громкий и малоопытный питчер, которого ему удалось встретить тем летом, который уделал Адзуму одной кривой подачей, одаренный ребенок, который обещал стать лучше Тамбы и лучше Мея при правильном обращении. Когда Миюки впервые встретил его, он почувствовал восхищение, еще не зная, какой Эйджун идиот. Теперь же он знал, насколько он может быть глупым и недальновидным, но все равно чувствовал восхищение. Когда они зашли в полупустой вагон, и Савамура снова вспомнил о своем пылающем желании потренироваться в одиннадцать вечера, кетчер проигнорировал все его вопросы. И только когда они сели, и стальные колеса заскрипели, разгоняясь по гладким рельсам, он произнес: — Сделаем их, завтра.