Мгла

Я сидела, глотая слезы, на подоконнике пустого здания Основной башни. Настю телепортировали в больницу два дня назад, и мне казалось, что с тех пор прошел минимум месяц — время, проведенное в переживаниях, тянулось медленно и мучительно. Врачи бились за ее жизнь, и неизвестно, чем все это закончится... Упаковка бумажных носовых платков подходила к концу, а значит, следовало прекращать реветь. Я тоскливо уставилась в окно, там печально оседали на землю крупные хлопья снега. Стремительно сгущались сумерки, и мне было пора обратно, в нашу комнату, пока нашу, но кто знает... Ощутив, что сейчас опять разрыдаюсь, я встала, взяла куртку, лежавшую рядом, и побрела на улицу. Там уже порядочно стемнело, и потому было пусто. Я остановилась, услышав сзади шаги. — Ну и быстро же ты перебираешь ножками, солнце, еле догнала, — сказала Ишалес, поравнявшись со мной. Она по-прежнему ходила голой, невзирая на мороз. Увидев следы босых ног на снегу, я невольно поежилась. — Тебе не холодно? — Мне? — Ишалес вскинула брови. — Я демон, у меня внутри — огонь... Он прекрасно греет тело. — Но не душу, да? — хмыкнула я. — Даже не начинай свою обычную песню, я не хочу ее слышать. — Я и не думала, но уж у кого что болит... — она бросила на меня быстрый взгляд. — Волнуешься за Настю? — Догадайся. — Раньше ты не была такой колючей, — неодобрительно заметила демоница. — Ты, наверное, удивишься, но я тоже волнуюсь. — Тебе-то из-за чего? — Я попала сюда именно для того, чтобы присматривать за ней. — В смысле? — я недоверчиво посмотрела на Ишалес, в свою очередь разглядывающую беззвездное небо над нами. — Бессмысленно. Я и так не должна была этого говорить, — она прищурилась. — Луна глаза слепит... — Какая луна? Ты бредишь, тут тучи. — А над тучами — луна, — Ишалес как-то невесело усмехнулась. — Хорошо, что людям ее не видно, вы бы сошли с ума, если б она показалась. Такая луна пошла бы в преисподнюю... Серая, шипастая и... — Не уходи от темы, — перебила ее я. Какая разница, что там наверху, все равно я туда пока не собираюсь. — Что значит — "присматривать"? — Извини, если я решу об этом рассказать, то мой огонь просто сожжет это глупое тело. Я лишусь и того, и другого, а это мне совсем некстати... Эх, и звезды здесь страшные. Ты когда-нибудь видела черные звезды на синем небе? — Нет. Почему ты сгоришь? — потребовала ответа я. — Не я сгорю, тело. Я отправлюсь в ад, к хозяину, отчитываться о неудачах... — У тебя есть хозяин? — Я сейчас хожу по лезвию бритвы. Поскользнусь — разрежет пополам, — безрадостно сообщила Ишалес. — Хватит, я и так уже наболтала тут всякого. — Зачем ты пришла? И вообще, помнится, ты предсказывала что-то плохое и была вполне довольна тем, что оно случится. Что стряслось теперь? — Я надеялась, что будет лучше, но лучше не стало, — демоница горько усмехнулась. — Он все же ее любит... А меня — нет. Последние слова она произнесла шепотом, словно сама себе. — Кто — он? — устало поинтересовалась я. — Хозяин? Я говорила с пустотой — Ишалес неожиданно исчезла, будто провалившись сквозь землю или растворившись в холодном воздухе. Я постояла еще немного во дворе, запрокинув голову и глядя вверх. Шипастая луна, черные звезды... Хоть зеленые. Только бы с Настей все было хорошо... *** — Нет, он с нами не пойдет! — Багира разгневанно обернулась к Стольфу, задев его по лицу взметнувшимися волосами. Тот только вздохнул. — Я терпела все это здесь, в замке, но больше терпеть не собираюсь! Стольф кивнул и посмотрел на нее долгим взглядом, старательно подавляя ухмылку. Он знал, что еще чуть-чуть — и его невеста сдастся, позволив ему взять с собой Феликса. Сам предмет их спора сидел на кровати и прислушивался к репликам с надеждой. — Милый, ну сам подумай, — Багира уже начинала поддаваться. — Чем меньше нас будет, тем легче скрыться. Он станет обузой! Если бы с Феликса сняли заклинание немоты, он бы с ней согласился, но, к сожалению, поддержать Багиру он мог лишь морально. Да и вообще его голос ничего не значил ни в чьих глазах. Египтянке с женихом требовалось покинуть замок Костенко, где они сейчас находились, в кратчайшие сроки. С преподавательской карьерой Багиры тоже было покончено, и причина была в следующем: проклятая Ольская-младшая была еще жива, и пробраться к ней в ближайшее время не представлялось возможным — больница, в которой лежала девчонка, была просто битком набита охраной высочайшего уровня. Соваться туда сейчас было неразумно даже для Египтянки. Однако плохо было не это, а то, что у Ольской оставались шансы выкарабкаться, и тогда... Ни Багира, ни Стольф не были идиотами, и потому собирались скрыться. Однако сейчас перед ними неожиданно встала проблема: тащить ли с собой Феликса или оставить его в покое? — Ну, зачем он тебе? — Багира решила использовать самое страшное оружие женщин после длинных ногтей и каблуков-шпилек — слезы. Они послушно потекли по щекам, и дорогая водостойкая косметика не подвела хозяйку, а значит, атака была проведена идеально. Однако Стольф на выкрутасы невесты внимания не обращал никогда. — Ты прекрасно знаешь, зачем, — пожал плечами он и бросил Феликсу: — Собирайся. "Блять, — тоскливо подумал Феликс. — Пиздец подкрадывается незаметно. Когда этого козла уже посадят..." Он не догадывался, что терпеть рабство ему оставалось недолго. Никто, впрочем, не догадывался, и некому было его обнадежить. *** Разговоры на сегодня еще не закончились, поняла я, увидев подпирающего стенку у дверей моей комнаты Чернокнижника. Он был один, без Серафимы и того, третьего мальчишки. Заметив меня, он отлепился от стены. — Надо поговорить. — Кому надо? — поинтересовалась я. Мне хотелось покоя, и жаждущий пообщаться Барсов с моими желаниями не совпадал. — Ты наглая, — сказал он. — Что она только в тебе нашла... — Если будешь продолжать в том же духе, лучше сразу уйди. — Куда катится мир, — он поднял голову и погрозил кулаком чему-то наверху. Скорее всего, обретавшемуся где-то там богу. — Кто мне это говорит... — Что ты хотел? — оборвала я его. — В комнату пустишь? — Ладно, зайди, — я поняла, что едва ли он отстанет, да и сама я немного заинтересовалась — зачем ему приходить ко мне, явно перешагивая через свои принципы? Оказавшись внутри, Чернокнижник первым делом запер дверь, параллельно наложив на нее несколько заклинаний. — Значит, так, что Настя говорила тебе о Душе? — О какой еще душе? — И не врешь ведь, — разочарованно сказал он. — Итак, сейчас я буду разглашать чужие тайны. Ты знаешь, что с ней хотят сделать Ольские? — Нет, — я медленно покачала головой. Неужели он знает? Неужели, что более странно, скажет мне? — Переселить в ее тело Душу их прародительницы, когда предыдущий носитель придет в негодность. — А предыдущий — это... — Владимир Ольский, ее дед. В Девятке Непогрешимых все время была только эта Душа, в разных телах, разумеется. Дикий обычай, даже по меркам моей семьи, а ведь мы — некроманты, вудуисты и просто подонки, — он произнес последнюю фразу настолько обыденным тоном, что меня это покоробило еще сильнее, чем все сказанное до того... Если это вообще было возможно. — Душа сильно пьет силы тела, и оно старится буквально за пятьдесят лет. Душа полностью вытесняет личность предыдущего владельца тела, уничтожая ее. Ты осознаешь масштаб катастрофы? Я медленно кивнула. — Вечная Душа убьет Настю, — сказал Чернокнижник и замолчал. — Что можно сделать? — спросила я. — Ничего, — он невесело усмехнулся. — Просто пусть теперь это мучает и тебя. И он ушел, за несколько секунд расправившись с им же наложенными заклинаниями. Я долго смотрела на распахнутую дверь, прежде чем сесть и обхватить голову руками. Конечно, я ждала чего-то подобного, но... это дико, Чернокнижник был прав. Как можно обречь на такую судьбу свою дочь и внучку, и после этого еще убеждать ее, что это "великая честь"? Даже если она выживет после нападения Египтянки, то вскоре все равно... Господи. Сглотнув подступивший к горлу комок, я откинулась на кровать. Завтра было тридцать первое декабря, и надвигающийся январь не обещал ничего хорошего. Если верить утверждению, что как встретишь Новый год, так его и проведешь, то все было совсем безрадостно. На следующий день в школе царило бешеное оживление — шла подготовка к предстоящей праздничной дискотеке. Я заперлась в комнате и включила телевизор — исключительно для фона, я все равно не осознавала, что он показывает. В голове вообще было пусто, и я почти специально поддерживала это состояние, чтобы не терзаться. Мои переживания Насте ничем не помогут, и только измучают меня. Я сидела на кровати, обняв колени и уткнувшись в них лбом, и этот мой тоскливый анабиоз продолжался очень и очень долго — за окном успело стемнеть, в небо полетели первые петарды — проверка, чтобы, не дай Господь, не оказалось потом, что они бракованные. Наверное, если бы я распахнула окно, то до меня донеслись бы веселые — а может, уже и пьяные — вопли, но у меня не было ни сил, ни желания это сделать. На небе черные звезды... Слова Ишалес не шли у меня из головы. В дверь постучали — и кого только черт принес? Это оказался Чернокнижник. — Чего тебе? — неприветливо поинтересовалась я. — Поговорить. — Отстань от меня, говори с Серафимой и этим... — "Этого" зовут Влад, — просветил меня Барсов. — Я бы рад, но они меня не понимают. — А с чего ты взял, что я тебя пойму? — Ты тоже ее любишь, — он отодвинул меня в сторону и зашел, снова запирая дверь и начиная над ней ворожить. — Тебе тоже от этого некуда деться. И Новый год ты встретишь в одиночестве, потому что не сумеешь заставить себя выйти к этим пьяным и до отвращения радостным рожам. — Именно так, и ты мне мешаешь. — Я по жизни всем мешаю, карма у меня такая, — хмыкнул Чернокнижник. — Это имидж, а не карма, — ответила я. – Но, на мой взгляд, если ты и клоун, то печальный. — Ну, этим грешат все клоуны: ничто не смешит людей вернее, чем чужая боль и грусть. Я пожала плечами: — Тогда смерть — самое веселое, что может произойти с человеком. — А ты как думала, — фыркнул он и без перехода сказал: — Я отслеживаю состояние Насти с помощью чар. Сейчас она жива. — Как ты это сделал? — вяло полюбопытствовала я. -Там же сотня слоев защиты. — Нет ничего вудее вуду. Он взял с дивана пульт от телевизора и убавил громкость. — Через три часа Новый год... — Чернокнижник усмехнулся и сел на пол рядом с моей кроватью, привалившись к ней спиной. Мне было видно его русую макушку. — Ты что, собрался тут остаться? — поинтересовалась я. — Почему бы и нет? Это место ничем не хуже других, даже лучше — я весь этот день шатался по школе, семь раз заблудился, но нигде не мог заставить себя остановиться. Мои чокнутые ноги уносили меня все дальше... А по пятам за мной гнались Фима с Владом и орали что-то вроде "Ты куда, Одиссей, от жены, от детей". Я фыркнула, представив себе это. — Тебя вот тянет запереться где-нибудь подальше от всего, а меня — наоборот, в самую гущу событий... — он снова засмеялся, но совсем горько. Мне почему-то становилось легче от его присутствия — возможно, он был прав, утверждая, что я смогу его понять... так же, как и он меня. В самом деле, лучше встретить Новый год с Чернокнижником, чем с целым миром, которому плевать на то, что где-то за сотни километров отсюда балансирует между жизнью и смертью Настя. — ... и эту училку жалко, которую последнюю распотрошили. Пиздец, конечно, что у вас тут происходит. Я была с ним согласна "от" и "до". И Марфу мне тоже было жалко — с нее сняли скальп и вырезали ей язык, прежде чем убить. Когда уже поймают эту Бешеную Египтянку... Я не хочу еще трупов в школе, их и так больше чем достаточно. Сначала это было как-то жутковато-интересно, но теперь — только жутко и противно. Ближе к полуночи Чернокнижник телепортировал откуда-то несколько бутылок разномастного алкоголя — от подозрительного вида водки до дорогущего коньяка. — Я не буду, — сказала я. — А я буду... блаженны алкоголики, — с этими словами он откупорил коньяк и смело хлебнул прямо из бутылки. Впрочем, бокалов-фужеров в этой комнате сроду не водилось, так что выбора у него не было. Я перенесла с третьей попытки из "банкетного" зала тарелку с нарезанной тонкими ломтиками ветчиной. Телепортация вещей — несколько более простая вещь, чем телепортация людей, хотя бы потому, что в результате неудачи едва ли может получиться труп. Нет, конечно, бывали случаи... но не в том суть. — Закуси. — О, спасибо, — кивнул он. — Ты хоть шампанского выпей, Новый год все-таки. Я пожала плечами и потянулась к зеленой бутылке, открыла ее заклинанием и глотнула кисловатой шипучей жидкости. "Двое бухающих малолеток в праздничную ночь — это отвратительно", — была моя последняя осознанная мысль. Потом алкоголь ударил в голову — я ведь ничего не ела со вчерашнего вечера, много ли мне надо... Чернокнижника развезло еще больше, чем меня, он порывался петь и читать стихи, обмотался гирляндой, которая ранее висела над окном, и заставил ее загореться. В телевизоре говорили свою утвержденную за несколько месяцев до того речь Непогрешимые, вызывая у меня безумное раздражение, и особенно меня бесил Владимир Ольский... который на самом деле был чем-то совсем иным. В комнату попеременно стучались Слава, Стелла, Лай, Серафима и Влад, но мы с Чернокнижником уже были не в состоянии им что-то осмысленно ответить или открыть дверь. После этого эпизода мое капитально нетрезвое сознание меня покинуло. Первого января я проснулась на полу, мало что помня о вчерашнем вечере и ночи. За окном был обычный серенький день, по комнате были разбросаны бутылки, а за ногу меня зачем-то обнимал мирно дремлющий Барсов. Идиллия. Вдобавок ко всему у меня болела голова, и в ней, словно птица в клетке, металась пока что одинокая мысль: какого черта я вчера пила? Осторожно забрав свою конечность у Чернокнижника, я вытащила из-под кровати бутылку с водой и приложилась к ней. На часах было восемь, ужасная рань для посленовогоднего утра, все порядочные люди спят, и только меня Морфей изгнал из своих объятий. Я взяла со стола зеркало с расческой и привела в порядок растрепанные волосы, и, умывшись в ванной, отправилась бродить по необычайно тихой, будто бы вымершей, школе. Выйдя из Жилого корпуса, я села во дворе на скамейку и посмотрела в небо. Какое же там солнце-то, при известных уже луне со звездами? Бронированное? Или зубастое и со щупальцами? Настя сейчас лежит в палате, может, уже пришла в себя и идет на поправку — медленно, но уже без угрозы для жизни, миновав критический момент... Все бы отдала, чтобы так оно и было. Но по-прежнему остается вероятным вариант, в котором она уже не дышит... Или еще один, сводящий с ума своей неопределенностью... Прямо из воздуха напротив меня материализовалась Ишалес и скрестила руки на груди. — С минуты на минуту у Насти остановится сердце, — спокойно сообщила она. — В общем, это все, что я хотела сказать. Я продолжила смотреть в небо — когда запрокидываешь голову, не так заметно, что в твоих глазах дрожат соленые капли, готовые заскользить вниз по лицу. Пожалуйста... Не надо мне ни свободы, ни чего-то еще, пусть только Настя будет жива... — Ишалес, какое тут солнце? — чуть хриплым и безжизненным тоном спросила я. — Никакого. В таком небе солнце не предусмотрено — только вечная мгла. — В тему, — признала я. — Все, — сказала демоница через несколько минут, — она мертва. Моя миссия окончена... Моя жизнь тоже. Отпусти меня обратно вниз, я не могу уйти из этого мира без твоего разрешения. — Подожди, — велела я. В моей груди рвались тонкие, бывшие когда-то прочными нити — струны? На душе было... пусто. Я встала и пошла обратно в комнату, с трудом переставляя ноги. Ишалес шла за мной. Чернокнижник еще был там, сидел на полу, как я вчера — обхватив колени и опустив лицо. Когда он посмотрел на меня, в его глазах я увидела зеркальное отражение собственных чувств — тоски, отчаяния, бессилия, злости на мир, допустивший, чтобы Она умерла, безумной любви, полного смятения... Я опустилась рядом с ним, не в силах ни говорить, ни рыдать навзрыд, ни делать еще что-либо.