Мгла

— Мне нужен кубик Рубика, — сказала Кольчукова, когда мы, благополучно оторвавшись от разгневанного завуча, вышли во двор. — Давай тогда прямо сейчас отправимся в "Купца". Поиски были долгими, за это время я успела проклясть и сам кубик, и его создателя, причем не менее сотни раз. Наконец Настя приобрела искомое, по пути накупив кучу шмоток себе и, несмотря на мои протесты, мне. После этого мы романтично до невозможности вернулись в "Аниор" учить физику, по которой в понедельник была четвертная, и волхвование, по которому в тот же день был зачет. Настя, правда, не столько занималась уроками, сколько возилась с кубиком, впрочем, у нее особенно ничего не выходило. Через пару часов я конфисковала у нее головоломку и практически насильно усадила за учебники. Позже, часов в двенадцать, когда Настя, утомленная тем объемом невыученных вовремя сведений, который я заставила ее запомнить, мирно спала, я сама взяла кубик и попыталась собрать. Тщетно. Наверное, это надо было делать по какой-то инструкции, но китайцы, которые произвели эту штуку, советами по сборке не озаботились. В результате, с трудом собрав две стороны и убедившись в собственной непроходимой тупости, я тоже легла спать. Воскресенье мы провели частично за учебой, а потом, когда Настя взбунтовалась, пошли гулять. Что удивительно, с Чернокнижником мы в тот день ни разу не пересеклись. Контрольная, на мой взгляд, была несложной — я успела решить три варианта: свой, Настин (после вчерашней зубрежки у нее в голове смешалось все на свете, и она вместо Джоуля упорно писала джиу-джитсу. Я не смогла пройти мимо) и Славин — уж очень она просила. Физичка, тихая женщина неопределенных лет — от двадцати пяти до ста двадцати пяти — смотрела на списывание и "помощь другу" сквозь пальцы. Сегодня она была особенно рассеянна, даже по сравнению с обычными днями, когда она вечно искала то очки, то классный журнал, то прогуливающих ее урок учеников. Кутаясь в пеструю шаль, она стояла возле окна и невидящим взглядом смотрела на кружащиеся в воздухе снежинки — в "Аниоре" зима всегда была качественной, не то что в моем городе, где Новый год традиционно встречался под легкий дождик... Как там сейчас мама? А папа, о котором я вообще ничего не знаю? Эх, почему я раньше не ценила семейные праздники... А теперь поздно, родители развелись. Я так трусливо самоустранилась от этого на прошлых каникулах, что мне дико стыдно сейчас. — Рит, — позвала меня Настя, прикоснувшись к моему плечу. — О чем задумалась? Ты такая грустная. — Мне нужно будет съездить к маме на каникулах. Взять у нее телефон папы... Разобраться с семьей. — Ясно. Если хочешь, я поеду с тобой, — предложила Настя. — Нет... Спасибо, не надо. Я должна сама. Я вздохнула и посмотрела на снегопад, отделенный от меня слоем стекла. Регина Романовна — так звали физичку — отошла от окна и тускло объявила: — Через пять минут звонок, заканчивайте, детки. Чернокнижник в этот день затих окончательно, даже не смотрел в Настину сторону и выглядел убитым горем. А вот Серафима мной по-прежнему интересовалась, и выглядело это так, словно она активно преодолевает свое «не хочу». Я бы сказала, что ей на меня плевать, но жестокое слово «надо», изреченное одной неприятной личностью, не оставляет ей выбора. Наш первый "альфа" стоял под дверью кабинета волхвования — Лихобор Лютоборович пускал в класс по одному человеку. Сейчас зачет сдавала Настя. Мысленно желая ей удачи — а только удача могла бы помочь ей ответить на оценку выше тройки — я вертела в руках кубик Рубика, нервничая перед своей грядущей сдачей. Тут ко мне подошла Серафима, уже ответившая на три с плюсом... Лихобор так и сказал ей вслед, с трудом выпихивая ее из кабинета, поскольку она хотела реабилитироваться, а ему это не улыбалось. — Не получается? — спросила Серафима, кивая на кубик. — Как видишь. — Хочешь, научу? Я удивленно посмотрела на нее: — Ну... Давай. — Смотри, сначала нужно собрать крест из одного цвета в основании… Честное слово, она прекрасно понимала, как это делается. У нее оказалось замечательное пространственное мышление, да и объясняла она хорошо, хоть у меня все равно получалось не очень — только под ее чутким руководством я сумела вернуть головоломку в изначальное состояние, где каждая грань имела свой цвет. — Потрясающе, — покачала головой я. — Да ладно, — она смущенно опустила взгляд. — Мне его подарили в шесть лет, я собрала через пару дней и забыла. Даже и не думала, что когда-нибудь пригодится... — Почему же у тебя тройки по геометрии? — изумилась я. — Пообещай, что никому не скажешь, — неожиданно попросила Серафима. — Мне кажется, что тебе можно доверять. — Хорошо, я буду нема как рыба. — Чернокнижник приказал мне плохо учиться. Ему не понравилось, что у меня лучше оценки, чем у него. — Что? — я пораженно уставилась на нее. — Но почему ты подчинилась? — Он мой друг, — печально сказала она. — И... Ладно, неважно... К тому же, его родители, когда подбирали меня к нему в подруги, приказали во всем его слушаться, иначе они что-нибудь сделают с моей семьей... "К тому же"? То есть, шантаж родственников Чернокнижника для нее значит меньше, чем желания его самого? Напрашивается вопрос: а не влюблена ли она? Ну да это неважно, пусть влюбляется в кого угодно, лишь бы не в меня... — А приставать ко мне тебе тоже он приказал? — осведомилась я. Серафима отвела взгляд и покраснела. — Прекрасно. Зачем? — Не скажу, — ответила она. — Тогда я сама догадаюсь: из-за Насти? По выражению ее лица я поняла, что попала в точку. — Почему так изощренно? Зачем он приплел к своей заинтересованности ей двух человек, которые тут вообще не нужны? — Это не твое дело! — резко выкрикнула Серафима и развернулась, чтобы уйти. — Я тоже так думаю. Я тут ни при чем, — хмуро сказала я ей вслед. Из класса вышла, держась за стенку (от острого облегчения, наверное), радостная Настя. — Сколько? — спросила я. — Четыре! — Молодец, — улыбнулась я. — Но пять было бы лучше... — Ну тебя, не ломай мне кайф. На Новый год принято дарить подарки... Ну надо же, не помню, где слышала эту фразу, но где-то слышала. Так или иначе, передо мной встала задача выбора какой-нибудь условно нужной ерундовины, которую первого января следовало торжественно вручить Насте. Причем куплена эта ерундовина будет на Настины же деньги — вот в чем парадокс. Пока Кольчукову пытали устным полугодовым экзаменом по символике, который мне зачли автоматом, я отправилась в "Купца", где долго бродила по магазинам. Не люблю магазины, честно скажу... А ходить по ним — терпеть не могу... Идею подарить здоровенную фигурную свечку, усыпанную блестками, я отмела на подлете. Свечка — это такая универсальная дрянь, которую можно всучить кому угодно, и которая априори никому не нужна. Книга? Нет, я явно не сумею найти то, что она станет читать, да и вообще, постулат, что книга — лучший подарок, морально устарел. Украшение? Уже теплее, хотя... Она их не носит. У нее даже уши не проколоты, ну а цепочки (несмотря на немалое их количество), браслеты, кольца и прочее она не надевает, видимо, по идеологическим причинам... С другой стороны... Полностью истерзавшись морально, я все же приобрела золотой браслет с двумя подвесками-инициалами — А и К. Что-то подсказывало мне, что если второй буквой будет О, Настя не обрадуется. Фамилией своей семьи она пользуется исключительно в целях получения какой-либо выгоды, мол, не взлетим, так поплаваем, если уж эта самая семья и поступила в ее отношении как-то очень нехорошо, то пусть хоть какая-то польза будет от этого громкого имени... Иннокентий Сергеевич Настю недолюбливал из-за того, что она однажды ехидно посоветовала ему купить АК и стрелять по подозрительным предметам вместо скучной проверки, так сказать, вручную. Параноидальный дедушка затаил обиду и на этот раз выместил ее, поставив Кольчуковой тройку (несправедливо, ведь символика — один из немногих предметов, которые она более-менее знала), чему Настя, впрочем, ничуть не огорчилась, разве что разозлилась, но не сильно. — Давай на каникулах махнем на море! — огорошила меня она после того как я ее пожалела и согласилась с тем, что Иннокентий Сергеевич — шизофреничный мудак. — Зачем? Будем моржевать? — Ты не понимаешь, это круто! И вообще, я имела в виду теплые страны, Турцию там, к примеру. Представь — тут зима, холодрыга, а мы там в купальниках на пляже... — принялась уговаривать меня Настя. — Ну, не знаю... — Да ладно тебе, поехали! Я все продумала — Новый год мы встретим в школе, а потом вечером первого полетим в Турцию и вернемся к началу занятий. — Хорошо, уговорила, — сдалась я. А что, перспективка довольно приятная, хоть я и не очень люблю пляжный отдых. В конце концов, там ведь будет Настя... а остальное, в принципе, просто декорация. — Хвала богам, я уже начала бояться, что ты не захочешь, — она улыбнулась и взяла меня за руку. — Мне надо зайти к Марфе, она хотела поговорить не то по поводу оценок, не то посыпать солью старые раны... Короче, я сейчас к ней, а потом — пошли погуляем по нашему городу. Все равно уже все сдали, имеем право свалить из школы на вечерок! Она чмокнула меня в губы и помчалась к Марфе, помахав мне рукой. Я и не предполагала, что такой счастливой и беззаботной вижу ее в последний раз... Да и вообще, вижу ее в нынешнем состоянии... *** Я, наверное, дура, но мне сейчас хорошо. Я люблю, меня любят... Со мной такое впервые — обычно, если мне кто-то симпатичен, он оказывается мудилой или быстро исчезает из поля зрения. Если же я кому-то симпатична — это побочный продукт жалости ко мне (ненавижу!) или желание поживиться за мой счет. Я к этому привыкла. Моя семья меня не любила никогда, и, пока я была маленькой, меня это сильно обижало и удивляло — другие матери радовались успехам своих детей, утешали их в случае поражений, обнимали, играли с ними... А моя мать была отмороженной курицей. Про отца не говорю — я его не знала, и, хоть и надеялась втихаря, что он меня найдет и дико полюбит, особо на это не рассчитывала. Едем дальше — бабуля с дедулей у меня тоже были конкретные. Из их присутствия в моей жизни девяноста девять и девять десятых процента приходилось на бабушку, а дедушка появлялся раза два-три, после чего вновь загадочно исчезал — ну, правильно, ему-то (не ему, де-факто, но это неважно) точно было глубоко фиолетово на мою жизнь. Бабуля же до моего злополучного четырнадцатилетия рядом со мной терялась, не зная, как себя вести, и мы взаимно ощущали себя чужими друг другу людьми. Дурдом, короче говоря. Кира со мной общалась в основном потому, что ей нравилось мной командовать (это сейчас я сама любому голову отгрызу за непослушание, а тогда я была полной овцой). Она немножко привязалась ко мне, но несерьезно, и, уехав в Германию, прекратила наше общение. Ну, флаг в руки. Марфа меня жалела, и эта жалость по большей части была недеятельной, пассивной и ввергающей меня в депрессию. Она поддерживала меня морально, не спорю, но очень своеобразно. Собственно, к чему я тут рассусоливаюсь... Рита для меня — самое ценное в этом мире (да и в других тоже). И вот сейчас на фоне безумного щенячьего счастья прозвучала фальшивая нотка грядущего слова на шесть букв, вторая "и", причем это даже не совсем фиаско, это хуже. Идя к кабинету астрологии, я с каждым шагом ощущала надвигающийся большой... хм... все четче. Ей-черту, наверное, благоразумней (и точно намного приятней) было бы развернуться и свалить обратно, к Рите. Но мы же легких путей не ищем, да и сытая благополучная жизнь значительно притупила мою интуицию, и я просто продолжила путь, решив, что предупреждение относится не к ближнему будущему. Марфа меня ждала. Кабинет выглядел обыденно, и я совсем расслабилась, решив, что паранойя Иннокентия Сергеевича заразна. Марфа сначала сказала, что завысит мне оценку за эту четверть. — Не надо, — отказалась я, ибо с позиции моей чувствительной натуры это выглядело жалкой подачкой. Жалкой... Она немного огорчилась, но потом быстро убрала это выражение с лица и вытащила из ящика стола карту звездного неба, изрисованную какими-то линиями и значками, в которых я мало что поняла. Ну, гороскоп чей-то. Возможно, мой. — Я составила твой гороскоп, — подтвердила мои мысли Марфа. — И, знаешь, в нем есть нечто очень странное... Но что именно она там углядела, мне узнать не пришлось. Сзади послышались шаги. Я сидела на первой парте у учительского стола, лицом к Марфе, и потому она первая увидела, кто это. — Настя, уходи, быстро! Щас. Третьим человеком в классе стала Бешеная Египтянка. Через прорези ее черной маски смотрели на мир глаза, скрытые под фиолетовыми линзами. Если она действительно та, кого я подозреваю, то глаза у нее карие. Ну, а если... — Здравствуй, Марфа, — словно бы и не заметив меня, произнесла Египтянка, безусловно, измененным магией голосом. — Ты знаешь, кто я. Ты догадываешься, за что я тебя убью и как примерно это будет. Но сегодня мне поможет мой... знакомый. В кабинете возник четвертый чело... Вампир. Стольф-Стольф, ну ты же палишься! Невеста-то твоя, вон, фейс занавесила, а ты тут такой красивый открыто разгуливаешь... Татуировку на ноге Багиры я увидела вечером того дня, когда познакомилась с Феликсом — дня, когда я уехала из особняка Костенко. Багира тогда выходила из ванной — в халатике, тапочках на шпильках и "ракушке" из полотенца на голове. Узор на ее щиколотке я заметила мельком, можно сказать, только и успела понять, что он там есть — слишком уж резво дива учапала на своих тапочках куда-то вглубь замка, бросив на меня взгляд, полный чувства собственного превосходства не только над замухрышкой-мной, но и над всей Вселенной. Я тогда выкинула это все из головы, но оно живо припомнилось, когда мы с Египтянкой впервые пересеклись... Кстати, о птичках, кроме этих двух раз я татушки на конечности этой крутой мстительницы не видела. Маскирует заклинаниями? Я проверила (пришлось туго, чары оказались качественными) — оказывается, да. Мало того, наколка — рабская, хоть и какая-то поблекшая. Уж не знаю, что там была за темная история, но Багира серьезно подходит к сохранению своих тайн тайнами. Походу, меня сейчас пришьют... Как и Марфу. Ну, мечтайте дальше, Бонни и Клайд, блин. И как сюда только Стольфа занесло? Я не заметила, что у него к Багире неземная любовь... Я полезла в карман кофты, намереваясь незаметно набрать Александра Михайловича — мои секьюрити львы, поскольку моя тушка слишком ценна для того, чтобы кто-то прекратил ее жизнедеятельность. Но... Не судьба. — Вынь руку из кармана, — велела мне Багира. Сука. — Стольф, убей ее. Руку? Черт. Только сейчас я испугалась — тормоз тоже механизм, что называется. Нет, мне умирать некстати, у меня любовь! Хоть моя смерть и огорчит Ольских, я такой ценой подкладывать им свинью не хочу, много чести... Проклятый вампир не торопился, шел медленно, чуть ли не шаркая ножками по полу. Я вскочила и морально приготовилась к бою — Стольфа размазать мне удастся и самостоятельно. Я ударила по нему заклинанием, вызывающим асфиксию, но это не причинило ему вреда — он мертвый, вампир, нежить... Но не маг, и потому уязвим. На заднем плане Египтянка заливала что-то о своей безвременно покинувшей грешный мир сестре, о страшной мсте и прочих неурядицах в своей жизни. Черт, я не хочу, чтобы Марфа погибла, да еще так... Ублюдки, кто вам дал право кого-то судить и выносить приговоры? Во мне закипало бешенство, оно стучало вместе с кровью в висках и перемешивалось с адреналином. Простой Незримый удар отправил Стольфа на другой конец класса, приложив о батарею, второй — явно что-то ему сломал. Третий я нанести не успела — Багира поняла, что ее жених — лох, и вступила в бой со мной... Все, она меня убьет. Не знаю, что она сделала, но у меня потемнело в глазах и подогнулись колени. Стоя на четвереньках, аки гордый зверь, я услышала Багирино: — Ты ранен, тебе нужна кровь! Вставай, выпей девчонку, давай помогу... Пиздец. И не спасла меня хваленая охрана. Укус был болезненным, но боль постепенно уходила вместе с жизнью. Ведь если у тебя что-то болит, то ты жив, а мертвые ничего не чувствуют. Прощай, Рита, прощай, Марфа... Стольф оторвался от меня, небрежно оттолкнув на пол, и, уже теряя сознание, я услышала голос Александра Михайловича, начальника моих телохранителей. Что ж ты так опоздал, я умираю...