Мгла

— Сука! Сука! Су-ука! Багиру трясло. Она сидела на полу в кухне — на холодной керамической плитке с дурацкими узорчиками-цветочками — и сходила с ума, то плача, то смеясь, то сотрясая воздух проклятиями и ругательствами. Обломки мобильника, разбитого в приступе отчаянной ярости о стену и дотоптанного ногами, валялись в паре метров от девушки. Примерно в таком же состоянии находились сейчас ее чувства. Она собственноручно разрушила кропотливо выстроенное непрочное сооружение из песка. Где сейчас ее бывший жених? В замке его не было — она сначала позвонила туда, втайне надеясь, что Стольф просто вернулся домой: все-таки владения семьи Костенко были недоступны даже для КИС — в течение какого-то времени. Багира боялась предположить, куда могло занести ее опьяненного свободой (и не только, судя по недавнему разговору) возлюбленного. Ладно, по крайней мере, он жив... если можно так сказать о вампире. Она встала, цепляясь за стол, и побрела в ванную, пошатываясь и еще по инерции всхлипывая. По зеркалу показывали фильм ужасов, главная и единственная роль в котором была отведена Багире — растрепанной, с размазавшейся по всему покрасневшему от слез лицу косметикой. Умывание частично решило проблему. Экс-Египтянка выпрямила спину, собрала волосы в хвост и прошествовала в комнату. На двуспальную кровать было тошно и больно смотреть. Багира повернулась к ней спиной и открыла верхний ящик стоявшего у стены комода — там, скрытая двойным дном, хранилась фотография — обыкновенная, глянцевая, немного помявшаяся, как ни берегла ее бывшая Египтянка. На этой фотографии были запечатлены улыбающиеся девушка и девочка на фоне вспенившегося волнами моря. Багира с сестрой. Эта карточка была ее своеобразным талисманом. Когда девушке было совсем плохо, это успокаивало ее и напоминало, что ей еще есть ради чего жить — необходимо было отомстить всем виновникам смерти сестры. Но сейчас Багира только сглотнула комок в горле — она не строила иллюзий и прекрасно понимала, что теперь, когда ее не признает Золотая свеча, шансы завершить расправу над преподавательским составом стали не просто нулевыми — отрицательными. — А куда я дела свечу? — пробормотала она, откладывая фотографию на комод. Через несколько минут лихорадочных поисков Багира по-настоящему испугалась. Артефакта не было нигде. Через полчаса она окончательно в этом убедилась. — Кто из этих двух прихватил с собой свечу? — увы, обстановка квартиры не спешила с ответом, и Багира, обессиленная и уставшая, опустилась на кровать. Ей страшно было представить последствия использования артефакта Стольфом или Феликсом... Феликсом — в особенности. Внезапно по квартире разнеслась трель дверного звонка. Багира открыла, не вставая с кровати — магические замки легко отпирались дистанционно. По ламинату коридора процокали каблуки-шпильки, и в комнату вошла Ирен. — Ну, как, успоко... О-о... Что с тобой? Ты кого-то похоронила? Хм... И сделала пластическую операцию? — Я смыла макияж. Я потеряла любимого. Я посеяла свечу. — Прям даже не знаю, что из этого откомментировать первым, — покачала головой Ирен, присаживаясь рядом и обнимая за плечи мрачную Багиру. — А вообще — забей. Единственное из этого списка, что заслуживает сожаления — то, что ты смыла макияж. — Я так хреново без него выгляжу? — апатично осведомилась бывшая Египтянка. — Да нет... Следовательно, жалеть совсем не о чем! От артефактов одни проблемы. А Стольф был козел... Багира влепила ей звонкую пощечину, вырываясь из навязчивых объятий. — За что, можно поинтересоваться? — Ирен поморщилась и приложила ладонь к пострадавшей щеке. — Тебе не понять, что я чувствую. Я не могу без Стольфа! Я живу только рядом с ним, а все остальное время тянется для меня мучительно медленно, каждый день — за годы. Когда он с кем-то другим, я жажду крови этого другого. Я впитываю в себя каждый момент, когда мы со Стольфом вместе, чтобы потом, в этом тупом сером одиночестве, жить воспоминаниями. Если он потребует умереть за него — даже не подумаю ослушаться, а за одну его улыбку я готова стереть с лица земли хоть полмегаполиса. Я сделаю что угодно за его похвалу, а если он признается, что я ему нужна, я разнесу мир в клочья — если он пожелает, конечно... Убью кого угодно за право быть рядом... — Сотру, разнесу, убью. Клиника. А что насчет созидательных мотивов? — Что угодно, все, что он пожелает... Сад на месте пустыни, солнечный свет взамен радиации, дворец на месте шалаша. Я рожу ему детей — сколько захочет, живых или вампиров — все равно. Я не могу без него! — А он без тебя — может. Багира закрыла лицо руками. — Не знаю, что на меня нашло... Мы поругались, я посмела его обвинить, и он ушел... Что дернуло меня за язык? Почему в голову пришли мысли о том, что он может быть неправ? Почему я вела себя, как стерва?! — У тебя тогда не полностью атрофировался здравый смысл, — сказала Ирен. — Но ты не волнуйся, твое теперешнее состояние лечится. — Любовь — лечится?! — Это не любовь. Мания, одержимость, безумие, патология — называй как хочешь, но самое чудесное чувство во Вселенной оставь в покое, оно здесь не при чем. Тебе поможет опытный психолог. — Убирайся, — ледяным тоном приказала Багира, отводя от лица ладони. — Ты слишком ограниченна, чтобы понять меня. — Угу-угу, ограниченна. А тебя переклинило и зациклило. Такой "любовью" убивают. — У-би-рай-ся. — Тебя ломает — твой вампир стал для тебя наркотиком. — Он не мой, — с усталой досадой сказала Багира. — Судя по тому, что я разведала о твоем Костенко, у него нет сердца. И совести нет, — словно не слыша ее, продолжила Ирен. — Неправда. У него все есть — и сердце, и совесть... Он может любить — не умеет, но может. Я так хотела его научить... Но он решил учиться у этого маленького ублюдка. — Шестнадцатилетнего мальчишки-оборотня по имени Феликс? — Ты и это знаешь... — Багира нахмурилась, между ее тщательно выщипанных бровей пролегла складка. — У меня такое чувство, что ты знаешь обо мне больше, чем я сама. — Может быть, — хмыкнула Ирен. — Ладно, хватит эксгумировать чувства, лучше поворошим былое. Расскажи-ка мне о своей сестре — какая она была? — Она? — Багира задумалась. — Ну... Она всегда казалась слабой и беззащитной, не любила спорить, ей легче было уступить... Зачем тебе это? — Смена темы. Опять же, едва ли ты рассказывала кому-нибудь об этой драме, а значит, тебе нужно выплеснуть все, что скопилось в душе за прошедшее время. Ведь гибель сестры не прошла для тебя бесследно, судя по тому, как ты безжалостно истребляла всех причастных к грязным тайнам "Аниора". — Я не хочу об этом говорить. Еще не пришло время... — Горе мое, — вздохнула Ирен, прижимая Багиру к себе. — Тебе виднее, конечно. *** Почему в двери именно стучатся, на крайний случай (не этот) — звонят? Почему традицией стало раз за разом ударять кулаком (в особо запущенных случаях, таких, как этот, ногой) по дереву створки? Случись поблизости психолог, он бы мне что-нибудь объяснил — мол, так устроен человек, что для него стук — самый простой способ подать сигнал а-ля "вот он я, пришел!" Но рядом не было психологов. Я вообще сидела в комнате одна, задумчиво глядя на дверь. На сколько еще хватит чернокнижниковского упорства? Уже минут пять барабанит, а я не открываю — не хочу общаться и вообще звонка от папы жду. Так что Барсов может отбить себе все конечности без пользы. Хорошо, что двери в школе прочные сами по себе да еще и заговоренные от особо настойчивых личностей, пытающихся их выбить. И замок без моего позволения не отопрется. — А она точно там? — наконец спросила из тамбура Серафима. Разумеется, Чернокнижник без нее явиться не мог. Запоздал вопрос — на мой взгляд, его следовало задать до того, как ломиться ко мне... — Я ее чувствую, — мрачно ответил Барсов. — Открой, стерва! Я усмехнулась и потеребила висящую на шее цепочку с Серебряной свечой. Даже если он решит применить незаконные методы проникновения с последующим незаконным допросом, мне есть что ему противопоставить. Чернокнижник простоял под дверью сто восьмой еще с четверть часа, собрав немало народу, желающего зрелищ. Зрелища были получены. — Открой, прыщ на копчике мироздания! Не смей скрываться от меня, бронтозавр в юбке! Поняв, что ему ничего не светит, он начал работать на публику, и та оценила. Мне же было все равно. Я держала в руке мобильный и не решалась набрать Настин номер. Как она? Что с ней делают родственники? Я собралась с духом и нажала вызов. И неожиданно Настя ответила сразу — словно телефон был у нее уже в руках на момент моего звонка. — Рита, они разрешают мне перебраться в мою квартиру. Эти психи выкупили соседскую жилплощадь и планируют поселить туда охрану. Ну, и у меня тоже будет кто-нибудь тусоваться... Но это неважно. Главное — мы наконец-то сможем быть вместе! Я ощутила, как расползается по венам облегчение. Люди, у которых все плохо, таким жизнерадостным тоном не говорят. — Здорово, — я улыбнулась, зная, что она это почувствует. — Неужели Ольские так просто согласились выпустить тебя из поместья? Оно ведь охраняется значительно лучше... — Не говори. Поместье — это крепость, в одном сарае я даже обнаружила пушки! Однако после того как я чисто случайно едва не разнесла там все к чертовой матери, родственнички пересмотрели свое решение. В общем, выдвигайся в город, когда сможешь, я сейчас туда направляюсь, прямо-таки стою у портала под укоризненными взорами телохранителей. У вокзала тебя будет ждать машина — синяя, может, ты помнишь, мы на ней уже ездили на прошлых каникулах. — Скоро буду, — пообещала я, прижимая трубку к уху плечом и вытаскивая из-под кровати чемодан. На то, чтобы собраться, покинуть "Аниор" и доехать от автотелепортвокзала до Настиного дома, у меня ушло полтора часа — своеобразный рекорд, хотя переход, на мой взгляд, получился резковатым. После белых мягких сугробов во дворе школы слякоть под ногами и грязно-серый снег на обочинах дорог были непривычны. Зато здесь было солнце. Как я соскучилась по нему, кто бы мог подумать... В подъезде на лестничной площадке между первым и вторым этажами дежурили два суровых субъекта, проводивших меня подозрительными взглядами. Прежде чем впустить, меня долго разглядывали в глазок. Дверь мне открыл немолодой мужчина. Он цепко оглядел меня с головы до ног, и мне показалось, что он видит меня насквозь, как рентген. Потом мужчина был немного отодвинут в сторону, и Настя кивнула мне из-за его плеча: — Не стой на пороге, проходи... Александр Михайлович, да подвиньтесь же вы! — Это может быть замаскированная преступница. — Вы меня своей бдительностью уже за... за... за... заец! — неожиданно завершила фразу изящным эвфемизмом Настя. — У нее с собой артефакт. — Я, блин, в курсе! — Вы слишком легкомысленны, — пожурил ее Александр Михайлович. — Это моя фишка! Сдвиньтесь! — Я должен... Не дослушав, Настя с силой толкнула его к стене. Едва ли такое хрупкое создание как она смогло бы сдвинуть с места весящего раза в два больше мужчину, однако вампирские способности позволяли и не такое. — Это моя девушка. А вы параноик, — хмуро сказала она. Александр ничего не ответил, зато извлек из кобуры на поясе пистолет и прицелился в меня. — Сдаюсь, — нервно улыбнулась я, поднимая руки. Чемодан, чью ручку мне пришлось отпустить, немедленно рухнул, и это стало кульминацией, за которой последовало снижение напряженности обстановки — оружие было убрано, и Александр молча помог мне внести багаж. Первое, что бросилось мне в глаза — перекрашенные в белый потолки; второе — висящие на стене часы. Вспомнилось утверждение Насти, что в ее обиталище нет часов, потому что они слишком громко тикают... Наверное, это ее больше не пугает. А потом, случайно скользнув взглядом по темному даже сейчас, днем, углу, я вдруг вспомнила то, что мы там видели, и мне стало не по себе, правда, всего на несколько секунд. Подумаешь, что оно может сделать боевым магам, отряженным в Настину охрану? Да и мы сами далеко не беспомощны. На кухне опять не было сковородок — целых, по крайней мере. — Что ты с ними делаешь? — только покачала головой я. — Ту, которая у меня была, я сегодня разбила, — развела руками Настя. — Каким образом?! — Уронила на кафель, — она смущенно улыбнулась, и я поймала себя на мысли, что Александр Михайлович с напарницей сейчас явно лишние в квартире. Настя шагнула ко мне, я обняла ее за талию и легко прикоснулась своими губами к ее. Она подалась навстречу, превращая это в настоящий поцелуй, с языком. Я ее хотела. Но, как чаще всего и случается, желания и реальность были не в силах совпасть. — Кхм, извините, — вежливо кашлянули с порога. Мы синхронно обернулись к стоявшей там девушке-напарнице Александра Михайловича. — Где нам с боссом ложиться на ночь? — Да хоть на потолке, — раздраженно ответила Настя. — Если вы с боссом там удержитесь. На балконе есть раскладушка, одна, правда. Все, закройте дверь с той стороны. Девушка кивнула и повиновалась. Настя повернулась ко мне. — Как насчет того, чтобы уступить им маленькую комнату? А то с них станется демонстративно улечься в коридоре, перегородив своими тушками стратегически важные маршруты... Эй, почему ты так смотришь? — У тебя глаза красные, — сообщила я. — А... Ну да. Я сама не сразу заметила — темные и темные, а потом пригляделась и — ёпс-тудей! Главное — не понимаю, из-за чего, у нормальных вампиров они естественных цветов! — Зато необычно, — сказала я. — О да... Скрипнула, снова отворяясь, дверь — это уже явился Александр Михайлович. — Анастасия, уточните, пожалуйста, где мы можем расположиться. — Я вас загрызу, — пообещала она. — Отвяньте! Вы что сюда, дрыхнуть приехали? Идите в маленькую комнату и не любите мне мозги. Он кивнул и ушел. Настя повела меня в зал, взяв за руку. До вечера мы занимались приятным ничегонеделаньем — смотрели телевизор, в обнимку валялись на диване, разговаривая о какой-то незапоминающейся ерунде, целовались... Были вместе. В коридоре, отделенная от нас тонкой деревянной преградой, кипела жизнь — хлопала входная дверь, до хрипоты ругались голоса, кто-то что-то ронял, кто-то передвигал мебель... Нас не трогали — вот и хорошо. Я была счастлива практически до одурения, только беспокоил предстоящий разговор с папой... А вдруг он вообще не позвонит? Не позвонит — его проблемы, решила я. В конце концов, в шестнадцать лет можно обходиться и без родителей. И все-таки он позвонил. Заиграл незамысловатую бодрую песенку телефон, лежавший на журнальном столике, и я почувствовала, как тает моя новоприобретенная смелость и безразличие. — Да? — Рита, ты жива, слава богу, где ты была, тебя похитили? Ты сбежала из дома? Тебя пытали? Насиловали? Ты цела? Как ты себя чувствуешь? Ты больна? Тебе нужна помощь? Я не могла вставить ни слова в этот фонтан красноречия, и потому только ждала, ощущая, как выступают на глазах слезы, когда папа выплеснет эмоции. С души словно свалился камень — ему на меня не плевать. — Пап, со мной все в порядке. Прости, что так получилось, но я не могу сказать, где была... — А где ты сейчас? Я уже купил билеты на самолет, утром прилечу в Москву, оттуда — к тебе. — В родном, так сказать, городе. — У матери? — Хм... Нет. У... — я нахмурилась, соображая, как охарактеризовать Настю, но ничего путного в голову не пришло. Говорить "подруга" нечестно по отношению к ней, рубить с плеча "девушка" — жестоко к папе. — Я потом расскажу, хорошо? — Да, да... У тебя точно все в порядке? — встревоженно поинтересовался он. — Да. А может, не стоит прилетать? У тебя же, наверное, дела, работа... — Никакие дела не стоят семейных отношений, — серьезно ответил он, и на этом мы распрощались. Настя, с любопытством прислушивавшаяся к беседе, спросила: — Ну, что? — Папа хочет лично меня увидеть, прилетит завтра... — То есть, все нормально? Я кивнула. Теперь я была счастлива без всяких "но". Я повалила улыбающуюся Кольчукову на кровать и стала целовать ее сначала в губы, потом спустилась к шее. — Эй, шея — это мой фетиш, — пробормотала Настя, кладя руки мне на талию. Неожиданно сзади послышалось чье-то явное "Упс!" Я слезла с Кольчуковой, которая с тихим бешенством разглядывала смущенную напарницу Александра. — Какого ху... дожника? — спросила Настя. — Стучаться будет дядя Петя? — Дядя Петя в соседней квартире, — рассеянно ответила выбитая из колеи девушка. — Избавь меня от подробностей... Что надо? — Босс сказал объяснить вам, как размещена охрана... — Мне это глубоко фиолетово! — Э-э... Тогда я пойду? — Наконец-то рациональное решение, — фыркнула Настя. Я запечатала за девушкой дверь сразу несколькими заклинаниями — черта с два теперь кто-нибудь сюда сунется. Кольчукова выглядела безумно трогательно в большом ей на пару размеров халатике... впрочем, халатик хотелось стащить с хрупкой фигурки к чертовой матери. Я, как зачарованная, протянула руку к Насте, проводя кончиками пальцев по ее шее, ключицам и дальше вниз, нерешительно останавливаясь на завязанном под грудью поясе. — Подожди, — Кольчукова была смущена так, что дальше некуда. — Понимаешь... Я хочу быть живой, когда мы... Нет, я не брежу! Это возможно, хоть и очень незаконно. Дед... то есть, Душа, хотят провести какой-то ритуал, чтобы я снова стала человеком, и тогда... И вообще, я боюсь... Я еще ни с кем... Весь свой сбивчивый монолог она произнесла, не поднимая на меня глаз, и даже закончив говорить, все равно продолжила изучать взглядом пол, словно опасалась моей реакции. — Не переживай, — я мягко обняла ее, надеясь, что это окажет успокаивающее действие. — Ты так нервничаешь, что я чувствую себя маньяком-совратителем... — А я чувствую себя птицей Обломинго, — печально сказала она.