Рубикон

— У меня теперь есть электрический трезубец, — хвастается Финник, перекидывая из руки в руку оружие. — Бити постарался. Финнику достаточно нажать на кнопку, и зубья вытянутся стрелой. Вероятно, они еще умеют вращаться, а сам трезубец даже пропускает ток. Катон завистливо смотрит на оружие в руках Финника, понимая, насколько часто трибуты срастаются с определенным инструментом. Мирта до сих пор орудует ножом, в рюкзаке у Джоанны есть небольшой топор, а Финник, как ребенок, играет со своим электрическим трезубцем и так же ярко сверкает от радости. — Мне он новый меч не сделал, — замечает Катон, хотя и понимает разумность такого поступка. В горах — против вооруженных миротворцев — мечом особенно не помахаешь. — А ты хотел сделать из него наполовину бластер, или что? — смеется Финник и подмигивает Катону так, как делал в прошлой жизни. Забыть о том, что они сейчас в планолете и направляются во Второй, не получается. Но отчего-то Катон заражается странной улыбкой Финника и едва растягивает губы, вспоминая их старые дни в Капитолии. Громкая музыка столичных приемов, несуразные костюмы капитолийцев и более спокойные наряды победителей. На секунду Катон чувствует на языке вкус алкоголя, приправленного легким наркотиком, на котором сидела почти вся столица. В глазах Финника отражается блеск капитолийский ночи, когда огни вечеринки взлетали в самое небо, и оно окрашивалось в дикие цвета. Тогда они думали, что ведут свою борьбу, и если будут соблюдать правила, то обязательно уличат правильный момент и нанесут ответный удар. Тогда они все были слишком наивными, чтобы увидеть правду. Катон, Мирта, Финник и каждый из победителей считал, что самое худшее уже позади, в то время как самая главная катастрофа лишь набирала обороты. Теперь Президент Сноу устроил Арену на территории всей страны, и приказал гражданам в нее играть. Хуже всего то, что Альма Койн с радостью ввязалась в эту схватку, и она, как классический трибут-профи, формирует союзы и использует любое средство для достижения главной цели. Чтобы победить, Альма Койн, как и Президент Сноу, пожертвует любым. Поэтому политикам никогда нельзя доверять: они управляют из штаба жизнями обычных людей и с большим удовольствием закроют глаза на количество погибших, если это даст им лишний кусок территории. Катону хочется верить в то, что однажды Сноу и Койн разорвут друг друга на части, и после них в стране ненадолго наступит мир. Шаткий и осторожный, до тех пор пока у этой змеи не вырастет новая голова с более ядовитыми клыками, и жителям Панема не придется в очередной раз стоять за свою свободу с оружием в руках. С электрическим трезубцем, например. Или с заряженным автоматом. — Мы приближаемся к Третьему, — заявляет Катон, мгновенно убивая легкое веселье, царящее в планолете. — Загасим бортовые огни, пройдем по границе Дистрикта, и возможно, останемся незамеченными, поскольку во Второй мы заходим со стороны гор. Катон раскрывает интерактивную карту и прочерчивает стилусом их маршрут, обозначая крестом зону высадки. Горная местность выглядит запущенной и безлюдной даже на квадратах карты, не говоря о том, что в реальной жизни там обязательно будет холодно, тяжело и больно. — До входа в туннели надо будет залезть на уровень выше, а потом пройти по горному перевалу, — Катон рисует пунктирную линию и не упоминает о том, что перевал могло завалить снегом, и тогда вся их миссия накроется, толком не начавшись. — У каждого из вас в рюкзаке есть ледокол и специальные крепления для ботинок. Подниматься не так высоко, но с учетом вашей подготовки, мы зависнем на этом отрезке. — Подготовка ему наша не нравится, — усмехается Джоанна. — А сам в Седьмом упал с крыши дома. — Меня отбросило взрывной волной. — Не надо было стоять так близко к краю, балда. Гейл тихо смеется, и даже Патриция поджимает губы, чтобы не усугублять ситуацию своим смехом. Но Катон понимает, что это нервное. У Джоанны может быть опыт в скалолазании, потому что в ее Дистрикте были деревья, и она точно по ним забиралась еще ребенком. То же самое можно сказать про Гейла с его вылазками в лес Двенадцатого, да и Патриция — одна из лучших выпускниц Академии профи в свой год. Но все же никто из присутствующих, включая Катона, не готов к тому, с чем придется столкнуться в горах. А это ветер в лицо, колючий мороз и ненадежный снежный покров, который может разойтись прямо под твоей ногой. Не говоря уже о том, что в туннелях их могут ждать миротворцы, вооруженные до зубов. — План в том, чтобы по туннелям дойти до Орешка и обезвредить любое сопротивление, — объясняет Катон, но он сам не верит в успех такого плана. Чем ближе к командному пункту, тем больше военных. И меньше шансов на везение. — А запасной план есть? — уже серьезнее уточняет Гейл и увеличивает карту в том месте, где предположительно находится Орешек. Катон сухо кивает. — Наше присутствие так или иначе будет обнаружено, — честно произносит он. — И когда в Дистрикте поймут, что повстанцы высадились в горах, то они направят в нашу сторону группу реагирования. И, соответственно, отвлекутся на погоню за нами в туннелях. По мрачному взгляду всех собравшихся Катон видит — новости не сильно воодушевляют. Но он тут и не для того, чтобы развлекать. — Они выпустят по нам ракеты и разнесут эти туннели в щепки, — тихо заявляет Патриция. И Катон не может с ней не согласиться. Такая вероятность тоже есть. — Поэтому наша задача — максимально приблизиться к Орешку, — отвечает Катон, сворачивая карту. — Чтобы у них не было соблазнов браться за зенитные установки. А это значит, что Катон рассчитывает на физическое столкновение. С группой военных, которых Дистрикт Два вооружит лучшим из всех возможных способов. А у них тут электрический трезубец, огнестрелы и топор Джоанны в рюкзаке. — Это плохой план, — комментирует Джоанна и вдруг замолкает. Свет в планолете гаснет, они входят в воздушное пространство Третьего Дистрикта. — Другого у нас все равно нет, — шепотом отвечает Катон. И закрывает глаза, чтобы не видеть сомнения на лицах своих друзей. Чтобы не смотреть на то, как ладонь Джоанны находит руку Финника. Чтобы не замечать, как губы Гейла едва подрагивают, будто бы он быстро проговаривает лишь ему известные слова. Темнота внутри Катона такая же, как и та, что снаружи. Шаткое равновесие устанавливается совсем ненадолго. И Катон выдыхает, стараясь отыскать внутри себя точку опоры. Есть все шансы, что он не вернется из этой авантюры и погибнет где-то в недрах Второго. Но против каждого из этих шансов у него найдется весомый аргумент вернуться домой. И домой — это не в Тринадцатый. Домой — это туда, где рано или поздно окажется Мирта Грэйн. То место, где они смогут сесть рядом друг с другом, долго молчать, сложив пальцы в замки, а потом, устав от этой тишины, начнут говорить. Нехотя, озлобленно и ощерившись. Этим моментом и станет дом. В том Втором Дистрикте, куда они обязательно вернутся после войны. И начнут там все заново.

/ / / 

Острие ледокола впивается в склон, и рука Катона тут же соскальзывает. Следом откалывается кусок породы и глухо летит вниз, осыпаясь прямо на головы Джоанны и Гейла. — Дай мне только добраться до тебя, Ван дер Гри, — кричит Гейл и мотает головой из стороны в сторону, чтобы стряхнуть с себя каменные крошки. — Джоанна, пни его, как только дотянешься. Катон коротко усмехается и заново вонзает ледокол в склон. Он отлично понимает чувства Гейла: руки устают первыми, за ними начинают ныть плечи, и даже подготовленный Катон испытывает острый дискомфорт. В каждой руке по ледоколу, на ботинках — крепления. Правая рука, левая, ослабить давление в ногах, подтянуться, как на турнике, повторить. Лопатки соединяются бабочкой и неприятно напоминают о плохо заживших травмах, но Катон все равно карабкается наверх. В начале их группы идет, как ни странно, Патриция, и с собой она берет Финника, чтобы страховать его на самых опасных участках подъема. Патриция и Финник продвигаются быстро и молчаливо, и Катон, который поначалу от них не отставал, уже едва видит их ботинки. Ему в напарники дают одного из солдат Гейла, в то время как сам Гейл с Джоанной стараются повторять траекторию Катона, но не прекращают возмущаться ни на минуту. Катона не так волнует то, что Гейл замерзает все быстрее (потому его рот совсем не закрывается), как то, что тот постоянно отвлекается. Горы не прощают легкомыслия и ошибок. Ледокол Катона снова соскальзывает, порода крошится у него буквально под пальцами. Дистрикт Два рассыпается у Катона на глазах, и так он пытается остановить их группу от продвижения вперед. Дом не хочет, чтобы Катон возвращался. Его в Дистрикте никто не ждет. Здесь нет больше семьи, возможно, Мирта также не возвращалась во Второй. Катон приходит в знакомые места, чтобы изменить их навсегда. И это ему вряд ли забудут. Если Катон, конечно, переживет последнюю бойню. Семья Катона сейчас в Двенадцатом. Тит, даже Энобария — осколки от когда-то целостной картины, а теперь мозаика. Нет больше родителей, знакомых победителей, нет больше того мира, который Катон любил (и боялся его одновременно). Когда-то страхом была тень Президента, а теперь началась война, и она накрыла их страну непрекращающимся ужасом. Катону кажется, что он не спал уже целый век, потому что открывая глаза, он всегда видит одно и то же — новая Арена (теперь в каждом из Дистриктов), люди умирают от бомб, со всех сторон за ними наблюдают через экраны. Торнадо закручивается удавкой, и Катон вдруг оказывается в самом сердце шторма. Пальцы замерзают даже сквозь перчатки, и ледяной горный ветер изо всех сил бьет Катона по щекам. Правая рука, потом воткнуть ледокол левой, чуть ослабить упор на ноги, чтобы свободно подтянуться повыше. Мирта была юркой, но не очень выносливой. Она могла ловко передвигаться по лесу, но выдыхалась быстрее, чем тучный Катон, пускай никогда не подавала виду. Мирта не любила скалолазание, но всегда стояла первой у тренировочной стенки. От ветра слезятся глаза, а ресницы, покрытые инеем, совсем раздражают оболочку глаза. Слезы Катона горячие. Он почти дома. В каждом сопротивлении этого склона, в каждом ледяном порыве ветра, в каждой глыбе льда, которая вылетает из-под ботинок Финника и грозится разбить Катону лоб, — в этом всем узнается дом. Он на вкус как сталь, он печет, прижигает и на выходе отдает лишь холодом. Дистрикт Два во всеоружии встречает Катона на своем пороге. И противоречиво он этому рад. — Как ощущения, Ван дер Гри? — смеясь, спрашивает Патриция, когда помогает Катону забраться на пологий отступ. Финник тяжело дышит, но не выглядит уставшим. Он, похоже, лучше других переносит все трудности, хотя рос в пойме океана и впервые увидел горы на своей второй Арене. Но даже тогда, на юбилейных Играх, Финник адаптировался быстрее других, именно он нашел Мирту и остался невредимым, ловко избегая ловушек распорядителей. С другой стороны, Катон никогда не сомневался в том, что Финник — самый везучий из них. Ему посчастливилось родиться в хорошем Дистрикте и не знать нужды. Он талантлив и умеет этим пользоваться. Даже сейчас Финник в бою составит достойную конкуренцию Катону. И в них самих можно найти определенное сходство. Только Финник расплачивается за свою удачу личной войной, а Катон — гражданской. Финник может переломить трезубец надвое и сложить руки на груди, и никакая Альма Койн ничего ему не сделает; просто оставит в покое. Но Финник дерется со своими демонами, и чтобы заткнуть тем пасть, лезет на передовую (только здесь они воют тише). Катон рад бы отказаться от своей войны, но не может. Спасать близких можно по-разному. Катон своих разрушает, но этим самым дает им шанс на целую жизнь. — Нужно будет сделать привал, — говорит Патриция и подходит ближе к краю, протягивая руки к следующему бойцу. — Сейчас пройдем пару километров, и обязательно надо передохнуть. Но у нас нет для этого времени, — хочет поспорить Катон, а потом замечает, с каким трудом солдат из Двенадцатого заползает на откат. Гейл, подбираясь к вершине, перестает даже ругаться. И Катон вдруг отчетливо понимает: чтобы стать лидером, ему придется еще многому научиться. Потому что до этого из хороших учителей у него был только отец, все остальные — Энобария, Койн и Президент Сноу — никогда не заботились о тех, кем управляли. А вот Патриция первая лезет по крутому склону и помогает другим. Катон запоминает этот урок. И протягивает руки уставшему Гейлу, крепко сжимая его ладони в своих. Для привала Патриция выбирает одну из разрушенных шахт. От нее остается лишь рваный коридор и навес над входом. Разводить костер запрещено, потому что в горах могут летать беспилотники. Поэтому каждый заворачивается в термо-спальник и старается отогреть неподвижные конечности. Никто не решается прервать тишину. Опасность плотной завесой опускается между ними, поэтому разговаривать не хочется. Против ВПК целого Дистрикта играют бывшие трибуты и военные без опыта. Катон закрывает глаза и засыпает первым. На родной земле спится крепче. Потому что он противоречиво чувствует себя в безопасности.

/ / /

— Ты хочешь сказать, что не знаешь, где именно граница Второго? — раздраженно спрашивает Джоанна и вырывает сигарету из рук Гейла. — Ван дер Гри, ты готовился к этой миссии или играл в солдатиков? Раздражение Джоанны ощущается морозом по коже. Обветренными губами, когда она докуривает. Колючим взглядом, который оставляет на лице красные отметины, стирает в кровь защитный покров. — Я этого не говорил, — отрезает Катон и вглядывается в карту на планшете. Его руки подрагивают от холода. — Я не знаю, где именно расположена наша шахта. Границу Второго мы миновали еще ночью. В горах нет связи, навигация теряется окончательно, и Катон идет по огням (в своей голове). Он пытается разглядеть в мутном экране планшета хоть какие-то ориентиры, но их местоположение потеряно, как и предполагаемая цель. Остается только острая гряда гор и бушующая с утра метель. Они ведь придерживались изначального маршрута, значит, точно перешли границу между Третьим и Вторым, а теперь продвигаются вперед к заброшенным шахтам. Катон не сомневается в своей правоте, но его отряд выглядит так, будто готов поднять небольшой мятеж. Им никуда отсюда не деться — и это приговор. Даже если поворачивать обратно, то пройдет не меньше недели, прежде чем они спустятся к первым военным поселениям Третьего. В котором, между прочим, нет окончательной власти, и на улицах все еще действует комендантский час. Катон мысленно оценивает перспективу умереть от обморожения или на штыках миротворцев и продолжает идти вперед. Ноги тонут в снежных волнах, приходится раскидывать сугробы по сторонам, но ветер приносит их обратно, засыпает лед Катону за шиворот. Хотел бы он сейчас покурить, но любая остановка угрожает их цели, поэтому Катон так упрямо ищет вход в шахты. Горы сливаются перед его глазами в серое пятно, стук сердца эхом отзывается в горле — Катон верит за них всех, что они вот-вот достигнут нужной точки и лезет напролом, не разбирая дороги. — Смотри под ноги! — Патриция пытается перекричать непогоду. — Ты сбился с пути. Я давно, — но Катон не говорит этого вслух и лишь раздраженно пожимает плечами. Он тут пытается быть лидером и вести тех, кто ему (пока что) доверяет в сторону безопасности.  — Ван дер Гри, — Финник осторожно касается его плеча и указывает на горный отвес, возвышающийся над ними метрах в пяти. — Там следы от крюков. Когда-то сюда поднимали технику. Катон щурится, изо всех сил вглядывается в горную породу, одинаковую в своем узоре, но ничего не видит. Злая ирония — на Арене Катон ориентировался даже в темноте, потому что знал, что там нет ничего настоящего. В реальных условиях он теряется и прислушивается к советам своей группы, вместо того чтобы ее направлять.  — Левее, — уточняет Финник и прочерчивает ладонью линию. — Как будто тащили на склон машины, чтобы потом пустить их в шахты. Что думаешь? Звучит логично. Потому что буры и платформы не подвезти изнутри, их только затягивать по внешнему контуру. Катон пытается разглядеть что-то на планшете, но снег на экране тает и грязью перекрывает маршрут. Это окончательно выбивает и без того раздраженного Катона из колеи. — Значит, наверх, — говорит он и лезет в рюкзак за ледоколом. Местность непроверенная, может не хватить льдистого настила, чтобы закрепить крюк в породе. Сорваться проще, чем подтянуться на пару метров выше, но если Финник прав, то они почти достигли цели.  Катону сложно признавать слабость. Это он планировал операцию, это он привел людей в свой Дистрикт и взял на себя ответственность. Но именно сейчас он нуждается в помощи друзей, а не наоборот. Джоанна, которую он спас на Арене, своими колкими фразами не позволяет Катону отчаяться. Финник, последовавший совету Катона, становится его глазами и прокладывает маршрут. Гейл — тот самый Гейл, который потерял подругу детства по вине Катона, — наставляет бойцов и приказывает им подчиняться указаниям Катона. Патриция, бывшая наставница и отблеск былого величия Дистрикта Два, тренировала Катона в залах Академии профи. И именно она передает ему управление, полагаясь на его навыки стратегии и выживания. Эти люди доверяют Катону свои жизни и не видят недостатка в его растерянности. Они принимают его неидеальным и позволяют быть человеком. В конце концов, это то, чего так боялся Катон долгие годы, — подвести чужие ожидания. Его отец был мэром, и Катон изо всех сил держал лицо, чтобы оправдать статус фамилии. Корона победителя делала его доступным и уязвимым, приходилось играть ту роль, которая была выбрана на Арене — роль атлета и гладиатора, бесстрашного и бессердечного. Было нельзя думать о чувствах, запрещено расслабляться и сворачивать с намеченного пути. Брут говорил им — ему и Мирте — о том, что жизнь продолжается. И если тогда Катону такие слова казались просто водой, то теперь он понимает. Жить — это всегда идти вперед и открываться новому. Жить — это скинуть с себя старые маски и осмелиться быть сильным вопреки уставу. Жить — это выбрать свой путь, ошибаться и начинать заново. Жить — это поговорить с Миртой (как советовала Энобария). Жить — это не требовать от себя невозможного. Жить — это не останавливаться, даже если одолевают сомнения. Жить — это лезть по склону горы и надеяться, что наверху ждет не очередная снежная прогалина, а вход в шахту. Катон замахивается и вонзает ледокол выше. Мирте не хватило времени, чтобы понять этого. И именно Катон должен был ей объяснить, показать на своем примере. Мирта боялась жить так же, как и он. Потому что не знала, как это — идти без страха, не оглядываться на других. Мирта действовала так, как ее научили и добилась в этом совершенства. И все-таки она была там, в спальне Катона. В их последнюю ночь перед Ареной. Она целовала его, подавалась вперед, Мирта повторяла его имя и встретила рассвет у него на руках. Мирта огрызалась всю дорогу, когда ее воскресили на Играх, она рвалась в бой, ругалась с Джоанной. И хотела закрыть Катона собой, пускай и понимала, что умрет. Мирта — сотканная из противоречий Мирта — не умела быть живой, но оказалась настоящей. И только она подстегивает Катона продолжать. Она, словно овод, напоминает о себе и дает Катону силу, чтобы залезть на чертов склон первым, подтянуть за собой Финника и оглядеться. Перед ними равнина из снега, серая и гладкая. Почти как на Играх, только в десятки раз опаснее. И в этом хаосе и холоде Катон находит успокоение, когда думает, зачем он сюда забрался. Что на самом деле его привело домой. — Ты был прав, — широко улыбается Катон и хлопает Финника по плечу. — Черт, как же ты был прав, Одэйр. В паре метров от них зияет мрачная дыра старой шахты. Катону кажется, что он в жизни не видел ничего прекраснее, чем обветшалые доски над входом и разбитый металл двери. Пока остальные с жалобами и стонами преодолевают последние метры, Катон по привычке осматривает местность, будто бы сквозь буран за ними могут наблюдать. Он поводит плечами и сбрасывает напряжение. Пускай смотрят и выходят встречать. Шаг за шагом, ближе к шахте — Катон касается старой двери, отключенной от питания. Почти любовно проводит ладонью в перчатке по скосу и понимает, что это — последняя черта. За ней начнется сетка туннелей, будут лишь служебные переходы и пустые сервисные комнаты, в которых они смогут передохнуть. За первыми признаками жизни придет опасность. Ведь обнаружив тепло, они также найдут рабочих и военных. Придется действовать по ситуации, снова драться со своими же, разбивать лица и бежать изо всех сил, пока о них не успеют объявить по внутренней связи. Загоняя себя внутрь, Катон сознательно урезает пространство для маневра. Но это не он заперт наедине с врагом, это они закрыты с Катоном внутри режимного объекта, и врагов на самом деле там нет. Единый народ, разобщенный политическим ядом, отравленный страхом и принуждениями. Плохо живется с обеих сторон, и Койн — как ни крути — ничем не лучше Сноу. Но Катон собирается войти в этот туннель под нейтральным флагом. Он не принадлежит никому, и пускай Дистрикт Два может не выстоять под натиском, но даже разрушенный он останется свободным. — Я отморозила себе все пальцы, — жалуется Джоанна, входя в шахту и разминая руки. — После миссии меня придется собирать по частям. Хорошо, если не буквально. Звонкий голос Джоанны отбивается от стен и эхом летит вперед. Проход жадно впитывает разговоры в себя и проносит вперед мятежные слова, которые Джоанна так легкомысленно разбрасывает. Будить это место не хочется, и Катон жестом просит Джоанну быть потише. Как будто бы у этой темноты есть глаза, и им не уйти незамеченными. Катон сверяется с типовым планом шахт, который для них достал Бити. Первые сто пятьдесят метров будет коридор, а за ним площадка для разгрузки. Если верить чертежам, там есть даже лифт и несколько резервных лестниц, как раз можно спуститься на пару уровней ниже, чтобы оказаться на одной глубине с Орешком. Финник заглядывает Катону через плечо и тут же кивает, признавая разумность такого плана. Как раз на широкой площадке можно сделать перерыв, стащить с себя тяжелые куртки и проверить запасы. Может, удастся даже поспать несколько часов, прежде чем они выступят дальше. Мысли Катона по большей части оптимистичные. Он здраво оценивает ситуацию и свои силы, продумывает несколько вариантов для атаки и ни одного для отступления. Это была его главная тактика на Играх — давить своим опытом и внушать в соперников ужас. И исполнял это Катон неизменно с улыбкой. Он загорается каждым своим планом, методично выполняет все пункты и не поддается эмоциям. Когда-то Брут сказал, что Катон не знает страха, только потому что его ни разу по-настоящему не пугали. Катон не знает страха смерти, потому что в Академии его учили убивать. Собственная смерть представляется Катону чем-то игрушечным. Постановочным. Однажды его просто выключат, уберут из игры, и на этом все кончится. Как солдатика, про которого так некстати вспоминает Джоанна. Сколько тех смертей было — на Арене, в Дистриктах, в глазах Катона. Катон не боится боли, потому что умеет ее причинять. Заламывать руки, спускать курок, замахиваться мечом. Собственная боль представляется Катону рудиментом. Чем-то выдуманным. Но когда он проснулся в мире, где Мирта была мертва, Катон не нашел способа, чтобы с этим справиться. Была злость. А боли не было. Потому что Катон не придумал, как ее называть (даже про себя). Катону не страшно ходить в замкнутом пространстве, вслушиваться в шаги и нападать. Катон не боялся на Арене, не переживал на Жатве и каждый раз смело смотрел в глаза Койн. Катона воспитали бесстрашным, но вот он выходит в центр площадки, разглядывает запасные лестницы, ржавые конструкции лифта и палеты для разгрузки. И его охватывает не просто страх, а настоящий ужас. Потому что с той стороны, всего в паре метров, их уже ждут. Словно по отрепетированному сценарию, акт второй – встреча, которой нельзя было избежать. Такой же небольшой отряд, всего несколько военных, те даже не миротворцы, просто служащие из безопасности. И две гончие впереди — в ониксовых костюмах, красные полосы мерцают будущей кровью. Словно призраки из шахт, они пришли за Катоном, чтобы вернуть его в родной Дистрикт. Происходит ли это на самом деле? Или страх, неизвестный Катону до этого момента, берет над ним власть? Свет от фонариков все равно что серебро металла. Катона разрезает на части, когда Доминик и Мирта синхронно поднимают автоматы и смотрят на них в упор. — Блядство, — тихо шепчет Гейл, и Катон чувствует, как тот осторожно пытается вытащить автомат из-за спины. Действовать надо быстро. И Катон делает самый разумный выбор. Он сдается. Поднимает руки над головой, даже не пытается схватить автомат и тянется к солнцу — сквозь все эти конструкции, горы и плотные облака. Если бы их хотели убить, то расстреляли бы еще на подходе. Значит, приказ брать живыми. Значит, за ними наблюдали с самого начала. Жаль, что Катон слишком верил в свой план и не продумал варианта атаки. — Послушайте, — спокойно начинает Катон, но смотрит только на Мирту. — Нам незачем воевать. Мы на одной стороне. — Неужели? — едко усмехается Доминик и кивает в сторону. — Вы поэтому на нас автоматы направили? Гейл и его бойцы готовятся стрелять на поражение, но Катон быстро качает головой — не надо, я справлюсь сам. Финник осторожно сжимает свой навороченный трезубец и точно просчитывает будущие маневры. Катон знает — договориться не получится. Мирту и Доминика направили в эту точку, чтобы взять повстанцев и передать тех военному суду. Будет быстрая и некрасивая история (стрелять их всех станут публично). Поставят на колени, пустят в прямой эфир и даже не дадут последнего слова. Но так даже лучше. Если Мирта здесь, то Президент точно не пошлет других солдат зачищать территорию. Значит, есть шанс пройти этот огневой рубеж и двинуться дальше. Осталось только заговорить противника, выиграть немного времени — то, что Катон умеет хуже всего, но никогда не поздно учиться. Катон плохо разбирает Мирту в этом полумраке. Видит, как она неосознанно выступает вперед, закрывает плечом Доминика. Мирта защищает свое, и Катон уважает в ней подобное рвение. После разговора с Алексис не остается ни злости, ни ревности. Потому что Катон точно так же защищает своих близких. Тех, кто был с ним рядом. И это проблемы Катона, что он ни разу не оказался рядом с Миртой, чтобы ее спасти. Понятно, почему она ему не доверяет. Понятно, почему для нее он не близок. Мирта бледная и осунувшаяся. Как будто действительно вернулась с того света, и внутри нее нет мира. Эта бойня выжала из Мирты всю душу, капля за каплей истощала, пока не добралась до самой сути. Катон не знает, насколько ее сознание сейчас свободно от капитолийских наркотиков, но он все равно попробует достучаться. Поговорить и заставить Мирту услышать. В голову закрадывается неудобная мысль — раньше Мирту не опаивали. Только после Седьмого, когда она специально отпустила Катона живым. Неужели это заметили, смогли отследить? Неужели побоялись, что после следующего столкновения Мирта не вернется домой? Надо было забрать ее еще в Седьмом. Оттолкнуть Джоанну, проползти те жалкие метры и выхватить из рук Доминика. Мирта бы справилась, точно бы пережила транспортировку в Тринадцатый и пришла бы в себя уже в медицинском отсеке. Только смысл об этом сейчас думать? Катон проебался в очередной раз, но у него этих просчетов все равно что песен у пересмешниц. Сотня. — Гейл, — строго говорит Катон, замечая, как тот целится в сердце Мирты (дурак, там ничего нет). — Не надо. — Девушки вперед, да? — недовольно спрашивает Гейл. — Хочешь, чтобы твоя подружка порешала нас первая? Эта ироничная манера в нем от Джоанны. Гейл слишком часто проводит с ней время, начинает доверять. Он сидит вместе с Джоанной в укрытии, пережидая прилеты. Приглашает к себе в комнату, целует ее сухие губы и делится сигаретами. Катон знает, что Гейл ничего не обещает. Но он ложится рядом с Джоанной на привале и наблюдает за тем, чтобы она засыпала в безопасности. Гейл страхует ее при подъеме и сейчас отвлекает все внимание на себя. Любовь говорит на многих языках, в то время как у страха одинаковые слова. Катон все еще держит руки над головой, но он пробует наладить контакт. Неуверенно делает шаг вперед и замечает, что Мирта зажимает курок. Одно неверное движение — и он останется в этих туннелях навсегда. — Мирта, — тихо обращается к ней Катон, будто бы они здесь вдвоем. — Я вернулся к тебе, как и обещал. Забирай, Грэйн. Я весь твой. Слишком далеко, чтобы разобрать эмоции на лице Мирты, но Катону чудится сомнение. Будто бы сквозь ярость и боль, сквозь яд наркотиков и лживых слов, сквозь все расстояние, что их разделяло, начиная с первой Арены, Мирта по-прежнему не готова его отпустить просто так. Автомат она не опускает. Но Катон слышит резкий свист и бросается вперед еще до того, как чувствует дрожь под ногами. Вход в шахты за их спинами разлетается на части, туннель обваливается, и металлический квадрат погрузочной площадки опасно раскачивается. Ракетой, — отстраненной думает Катон, — они отрезали нам выход ракетой. Как Патриция и предсказывала. Что же, в этот раз все оказались умнее его, надо было прислушиваться. Гул в ушах похож на амнезию, он отнимает у Катона возможность анализировать. И прежде чем на них обрушивается небо, Катон успевает оказаться рядом с Миртой. Он ей действительно обещал, что в следующий раз не бросит ее. Больше не оставит одну. Лучше поздно, чем никогда. Совсем как Мирта на второй Арене, Катон пересекает минное поле, несмотря на наведенные на него автоматы, и пытается ее защитить. Не от себя или Гейла, а от Президента, который хочет их всех похоронить в этих шахтах и устроить общую могилу. Мирта дергается, оказываясь в его руках. Она теплая и слишком хрупкая, не похожа на себя. И Катона это удивляет больше, чем разрушенный туннель и второй ракетный залп, разрывающий соседний коридор. По-хорошему, надо бежать дальше. Нестись по этим проходам без остановки, пробиваться вглубь. Но Катон обещал своей напарнице, что больше ее не оставит. И он приходит в Дистрикт Два, чтобы исполнить данное обещание. Автомат Мирты упирается Катону в грудь. Второй рукой она сжимает локоть Катона, чтобы удержаться на ногах, пока шахту судорожно трясет. Но Мирта не отстраняется. Не отталкивает. Только тянет за собой, к угольной стене. Совсем как на расстрел. С потолка сыпятся камни, будто бы в наказание. А Катону смешно, и он смеется. Дуло автомата целует его в шею, Мирта резко выдыхает. — Стреляй, — шепчет Катон, но его не слышно. Мирта читает по его губам. — Стреляй, Грэйн. Моя жизнь уже давно твоя. Те самые слова, которые Катон должен был сказать в Седьмом, но не успел. Надеялся, что Мирта и так это знает. После второго залпа тишина разливается как в морге. — Подавись ею, Ван дер Гри, — голос Мирты хрипит, но это ничего. Это нормально. Момент между бесконечностью до и бесконечностью после. Дуло автомата подрагивает, зажатое между их тел. Давай же, — мысленно подначивает Катон, — вот так, моя хорошая. Опускай оружие, ведь я уже сдался. Я и так твой. Мирта по-прежнему держится за локоть Катона, не отпуская, но и не забирая его в плен. Время решать, спасутся они все вместе или умрут на радость Сноу. Он умело может разделаться с самыми проблемными победителями, ситуация вин-вин. — Катон! — крик Джоанны раздается сиреной перед третьим ударом. — Они подали им сигнал, у них маячки. Ракеты бьют не по нам, опасность идет от них. Они — это Мирта и Доминик, которых Катон знает. Такие же ученики Академии, бывшие победители, а теперь военные. Вчерашние дети, которых нарядили в форму и дали приказ стрелять на поражение. Они — это разграничение территории, баррикада, за которую не перейти. Позорная метка на плече. Катону хочется огрызнуться, заставить Джоанну взять свои слова назад и объяснить, что хватит делиться на фракции. Так не победить. Но Бланшер вдруг срывается к ближайшей лестнице и, перепрыгивая через ступеньку, пытается уйти. Финник интуитивно бросается за ним следом, едва не попадая под шквал из камней. Кажется, Патриция кричит ему что-то в спину и, похоже, указывает направление. Но Катон смотрит только на Мирту. В ее безучастные глаза, широкие от сумрака зрачки. В этом мало сознательного, Мирта совсем не здесь. В ее глазах Катон разглядывает далекий лес первой Арены, ночи у костра и те дни, когда им все было по плечу. Мирта теряется в своих же кошмарах, и замученная препаратами, она вряд ли понимает, где на самом деле находится. — Все хорошо, — сбивчиво повторяет Катон и позволяет себе немыслимое. Он осторожно поднимает ладонь и стряхивает с волосы Мирты каменную крошку. Касается ее непривычно коротких волос, пытается успокоить и совсем не реагирует на автомат у себя перед лицом. Смерть от пули будет хотя бы быстрой, не то что задыхаться под завалами. Но отчего-то Катон верит в то, что Мирта не выстрелит. Страх отступает, забивается куда-то внутрь и позволяет Катону вернуться к его оптимизму и наивным планам. Маячок, говорит Джоанна. Если так, то есть только одно место, где его могли спрятать. — Я выстрелю, — предупреждает Гейл, стоит солдатам Мирты дернуться в их сторону — Только попробуйте. Но пробовать и не надо. Они все здесь игроки, ходят по расчерченному полю и действуют по плану наблюдателей. Спонсоров, если угодно. Которые держат игроков в узде, следят за ними и не позволяют сойти с дистанции. Потерянный игрок — неудачное вложение. Маячок Мирты спрятан в сгибе локтя, Катон это понимает почти моментально. Но он не успевает ничего сказать, как Джоанна оказывается рядом с ними, размыкает неуместные объятия и пытливо смотрит на Катона, будто бы спрашивая — ты со мной? Ты с ней или против меня? — Держи ее, — сухо произносит Джоанна. — Придется резать. Мирта поворачивает к ней голову, стараясь сфокусировать взгляд, но тот плывет. Катон предаст Мирту, если позволит Джоанне вырезать маячок. Да и Мирта точно станет сопротивляться, Катону нужно выбирать и как можно скорее, долго эти коридоры не протянут. Он заявил Мирте, что пришел за ней. И больше не позволит причинять ей боль. Катон нарушил уже столько обещаний, что не хватит пальцев для пересчета. Но если избавиться от маячка, то Президент не сможет больше контролировать Мирту. Он не дотянется до нее, не причинит ей новых страданий и не заставит сражаться на своей стороне. Джоанна нервно дергается. — Ван дер Гри, — почти что шипит она, — ты всех нас похоронишь. Во взгляде Мирты нет жизни. Джоанну она так и не узнает. Повторяется ситуация со второй Арены, когда отравленная Мирта умирала у него на руках. Тогда Катон просил менторов и капитолийцев о помощи, сейчас же надо полагаться лишь на себя. Прости меня, — давится словами Катон, когда из-за пояса достает нож. Тот самый нож Мирты, который он носит с собой все равно что талисман. Тот самый нож, пропитанный его кровью, и теперь он даст начало новым ранам. Так надо, успокаивает себя Катон, когда он выбивает автомат из рук Мирты и крепче хватает ее за плечи. Они вжимаются в стену, Мирта что-то кричит и просит о помощи, но ее союзники на прицеле у Гейла и Патриции. Безопасники из шахт, еще вчера они держали кирку, а теперь должны противостоять настоящим солдатам. Но даже они понимают, что куда быстрее погибнут от завалов, чем в попытках спасти навязанную им Мирту. Девочка с ножами не умеет заводить друзей. И за нее никто не вступается. Катон шепчет — потерпи. И это становится спусковым крючком. С губ Мирты слетает утробный рык, она не дает закатать себе рукав и пинает Джоанну в колено. Где-то внизу раздаются выстрелы, а это значит, что Финник догнал Доминика. Выстрелы пронзают голову Катона стрелами, но он не может закрыть глаза и успокоиться. Фантомные воспоминания из Седьмого разрывают горло. Прямо сейчас он снова убивает Мирту. Ту, которую так отчаянно хочет спасти. Нож грубо врезается в руку Мирты, и это работа мясника. Джоанна умеет рубить, но не резать, и она пачкает ладони в крови, пытаясь избавить их всех от опасности. Скрежет битого стекла возвращает Катону ощущение ужаса. Растерянный взгляд Джоанны вторит ему кошмаром. — Яд, — хрипит Мирта, едва дергаясь в руках Катона. Сил у нее почти не остается. — Там яд, идиоты. Джоанна вытаскивает наружу разбитую капсулу, маячок предательски мигает на самом дне. Его Джоанна умерщвляет сапогом, но это спасает только от ракетных залпов. Мирта в руках у Катона все равно что кукла — падает ветошью и больше не может сражаться. Словно ее выключили. Раз — и Мирты больше нет. Президент Сноу бьет любимым ударом. Он предусмотрел все: чтобы не хотелось сбежать, надо скормить солдатам пилюлю из страха. Мирта не смогла бы самостоятельно вытащить маячок, обязательно бы раздробила капсулу. Поэтому она и не пыталась. Ни разу за все это время. Джоанна справилась за нее. И Катон теперь смотрит на результат своих действий. Окровавленные ладони Джоанны мелко дрожат. Была бы тут Энобария, она бы убила Катона на месте. Но Энобарии тут нет. Есть только Катон, который слишком устал терять одну-единственную девушку, за которую он постоянно борется. Это напоминает замкнутый круг. Погоню, в которой не выиграть. — Грэйн, — оторопело произносит Катон, наблюдая за тем, как губы Мирты стремительно синеют.  Морник от слова мор, отстраненно думает Катон. И никак не может собраться. Больше он ничего не может сделать.  — Черт бы тебя побрал, Мирта, — и это чистосердечное признание. Смех Мирты напоминает похоронный плач. — Рада это слышать, Ван дер Гри. И на мгновение все становится как раньше.  На свои места. За это Катон платит самую дорогую цену.