Разные

В одной-единственной ночи — их ночи, — было все; решительность и робость, неуемный страх и небывалая храбрость. Геральт касался ее трепетно, будто побаиваясь; выглядело необыкновенно нелепо при его-то габаритах и привычно суровом лице, но Эсси нравилось видеть его таким. Где-то в глубине души она, возможно, тешила себя мыслью, что останется единственной, кто сумел увидеть его таким. Были страсть и нежность, грубая ласка ведьмачьих рук и изысканная — ее собственных; Эсси ловила себя на мысли, что в первый раз чужие прикосновения приносят ей такую массу удовольствия — может, дело было в небывалом Геральтовом опыте, а может — и этому Эсси, вероятно, наивно, но предпочитала верить, — в любви. Были встреченные вместе первые звезды и бледно-розовый рассвет, были горячие в холоде утра объятья и горькие — оттого, что такие первые и последние, — поцелуи. Губы у Геральта, ей помнится, сухие, горячие; Эсси проведет по ним дрожащими пальцами, все еще ощущая — пять лет спустя, — их тепло. Были в этой ночи сбившееся дыхание, сумасшедший шепот, слезы украдкой и — совсем немного, — замкнувшееся на забывшихся им двоих счастье. В горячке Эсси кажется, что жар — это его близость, а дарящие прохладу руки, так трепетно сжимающие ее ладонь, — та последняя нежность, что он ей подарил. Деревенеющие пальцы уцепятся за искусно пойманную в серебро лепестков голубую жемчужину; Эсси улыбнется в темноту, чувствуя, как холодеют пересохшие губы. Смерть, блаженно подумает она, — его объятья. Сидящий рядом бард не стал бы разочаровывать ее даже, если бы мог. Баллада об Эсси Давен и ведьмаке прозвучит в последний раз; безмолвный лес вкруг ее могилы будет благодарным слушателем.