MadArance

Это чудесное состояние, когда в голове пусто, как в кошельке у бродяги, а еще ты не знаешь, на что потратил свои последние деньги. Может, на выпивку. Может, на что посерьезнее, чтобы забыться. В любом случае, мне нужно было еще, вот и все. Но что-то я не помню, чтобы мама говорила, чтобы я обращался в любое время, если мне понадобятся деньги. И я точно не помню, как устраивался на работу. Потому что я не устраивался. Потому что выпускной год, и я не хочу тратить время на работу. Хотя знаете… деньги тут вовсе ни при чем. Вот это тупое чувство было у всех, по-моему. Случится какая-нибудь непонятная фигня, и ты расстраиваешься и приходишь в какое-то замешательство, а потом отстраняешься ото всех, прекращаешь чем-то себя отвлекать, и исчезают эти факторы, не позволяющие тебе об этом подумать, и ты наконец остаешься один на один со своими мыслями… которых нет. И ты даже не врубаешься, почему ты в таком состоянии, и вот на ум лезут все странные вещи, происходившие в последние дни. Да? Ведь бывало же? Даже совсем не связанные с твоей проблемой. Вот и я вспомнил про деньги, которые закончились. А еще и про то, что месяц прошел впустую, и про то, что Шарлотта Фонд позвонила всего несколько раз, хотя чуть ли не клялась звонить каждый день по сто раз. Ну и черт с ней, ведь дело вообще не в ней. И нахрен я ее вспомнил с этими деньгами? — Карсон, ты… — Все нормально, мам, — выдал я так быстро, чтобы она не успела спросить: «…в порядке вообще?». Похоже, я оставил дверь открытой, если она вошла без стука и без скрипа. — А ты… — Не хочу есть. Спасибо, — снова сказал я, не забыв поблагодарить. Я нервно сглотнул, почувствовав, как тошнота подкатывает к горлу, хотя я был уверен, что это бред: я не ел с самого утра, нечем было блевать в любом случае. — Карсон…- уже ласковей сказала мать, клацнув языком. Я пошевелил ногой, как бы давая ей понять, что внимательно слушаю ее, а она прислонилась к косяку, я это услышал.- Не лежи так. Голова будет болеть. — Да уже…- отвечаю я, но голову не поднимаю, только отстраняю предплечье от глаз и открываю их, сощурившись. Лежу поперек кровати, свесив ноги и голову через край. Наверное, поэтому так тянет проблеваться. — Нана сказала, что ты можешь взять ее машину, раз уж с моей неприятности, — все же произнесла она, и, кажется, я понял, зачем она пришла. Вздыхаю, переворачиваюсь на бок, а затем на живот и снова свешиваю голову с кровати, только теперь немного по-другому, смотря в пол. Слышу, как мать грустно усмехается. — Круто. Спасибо, Нана, — кричу, повысив голос до максимума, но не так, чтобы можно было надорваться. В стенку кто-то пару раз ударил, и я покосился на нее, закатив глаза.- Но мне не нужна машина. Разве что для того, чтобы покончить с собой, — гнусно смеюсь, сладко улыбаясь и потирая рукой сонные глаза. — Карсон! — Нана! — кричу в ответ, пялясь в стенку суженными глазами. Мать вздыхает и переминается с ноги на ногу, я это понял по тому, что пол противно скрипнул. Ой, как забавно, сколько лет этому дому? И вот я снова думаю совсем не о том, о чем должен был на самом деле думать. Хотя… кто сказал, что я вообще д.о.л.ж.е.н. о чем-то думать? Ах, да. Я сам. По крайней мере, я старался вести себя как обычно, хотя я по глазам мамы видел, что это не получалось. Это получилось бы у кого угодно, только не у меня. Я же вечно воспринимал все намного хуже, чем другие. А еще меня постоянно тошнило. Или, может быть, это из-за того, что я ничего не ел за эти сутки. Мистер Дэмпси позавчера сказал мне, что я очень мало ем. Теперь мы встречаемся с ним каждый день, и он якобы замечает мою потерю веса. Даже думать об этом, если честно, не хочу. Эти мелочи меня не привлекают. Были проблемы похуже, хотя… эти проблемы уже были так давно, что давно слились со мной, я просто не воспринимал их как проблему. Моя депрессия затянулась. Честно говоря, это было худшее время в моей жизни, ведь я даже не помнил, что было в Новый год и где был я. И это было не потому, что я напивался в Бувалло, отмечая, нет. Просто в эту же ночь у меня случился срыв, а мне постоянно отшибает память в эти моменты. Ни черта не вспомнить. Вообще, за эти три недели срывов было ровно пять. Три в первую неделю, и по одному разу в две последующие. Сказать, что это слишком меня истощило и опустошило, это ничего не сказать. У меня случалось по одному срыву каждые полгода, а тут пять за слишком короткий промежуток времени. А эти срывы всегда были эмоциональным потрясением для меня, так что мне казалось, что это просто никогда не кончалось и все семь дней в неделю у меня был большой и очень долгий срыв. Я полностью разрушил свою комнату за эти дни, и только недавно нашел в себе силы прибраться здесь. Мне помог еще и Гастон, который и заставил меня, на самом деле, это сделать. И хоть они с мамой постоянно были рядом, я снова чувствовал себя… одним. Мама все узнала, видимо, я все рассказал ей в один из моих срывов. Больше всех я напугал, конечно, ее. Иногда мне казалось, что она мои срывы переносила хуже, чем я. Все это, конечно, заметно меня подкосило. Меня два раза пытались забрать в больницу, но кому-то — то ли маме, то ли Дэмпси — удалось убедить всех, что мне там будет намного хуже. Я только в психушке не лежал, честное слово. Я всего лишь истерил, обвиняя кого-то в чем-то круглыми стуками и разнося свою комнату, порываясь выпрыгнуть из окна и постоянно, постоянно вспоминая наши с Лапушкой ночи, наши танцы в Бувалло, наши разговоры и поцелуи в машине. Я «обожал» себя мучить. Заставлял себя вспоминать самые приятные для меня моменты и страдал из-за этого еще больше, только добавляя себе боли. Когда-нибудь это должно было кончиться. Я все это время проходил как в трансе. Я и до сих пор ощущаю себя именно так. Но срыва уже не было восемь дней, больше недели, поэтому у меня была надежда на то, что свое я уже выплакал и выкричал. Я постоянно думал о нем. О Лапушке, которого даже в собственных мыслях не мог перестать называть именно так. Мне становилось до нервного смеха хреново, когда я начинал думать о том, что все эти срывы у меня происходили из-за того человека, который меня от этих же срывов всегда спасал. Как там сказал Бэйлис? «Худшие враги — бывшие друзья»? Нет, по-моему это люди, которых ты любишь. Не как друзей, а вообще любишь. Когда не ждешь от них подставы. От кого угодно, но только не от них. Весь образ Лапушки в моей голове стал каким-то ненормальным, как и он сам. Как мне про него и говорили. Его называл психом даже его собственным брат, а я не понимал, почему все происходит так. Оказывается, даже Милли был бессилен перед его стихией. Лапушка постоянно был предан своим идеям, мыслям и желаниям. Предан сильнее, чем кто-либо другой. По крайней мере, таких людей я еще не встречал. Он готов был сделать ради этого все и пойти абсолютно на все, даже на полное безумство, которое началось с его решения «ослепнуть», а закончилось изнасилованием, которое стало для него некой проверкой на ненормальность. Он не сломался даже тогда и не выдал себя нечем, продолжая строить из себя слепую жертву, стиснув зубы и зажмурив глаза. Это было унижением для него, но большим унижением он считал позволить всем узнать о том, что его слепота была неправдой. Ведь он так много сделал для того, чтобы ему поверили. А мне, черт возьми, трудно было думать о том, что все это время, пока я жалел его глаза и злился на то, что он меня никогда не увидит, он смотрел на меня сквозь свои очки, тщательно разглядывая мое лицо. И я до сих пор вспоминал все его аккуратные прикосновения, который были сравнимы с касаниями бабочки, честное слово. Эту особенность нельзя было натренировать, как походку или чтение по всем этим книгам для слепых. Это был он. Весь он. Ненормальный и безумный, способный построить и разрушить жизнь каждого, кто подпустит его ближе, чем надо. И он всегда был предан себе. Я восхищался им из-за этого. И ненавидел одновременно. Я злился на него. До сих пор злился, потому что не мог простить ему этого обмана. Он был прав, написав о том, что его «слепота» была неотъемлемой частью наших отношений и даже того, что происходило все это время со мной. Нет, я рад, что он не был слепым. Дело было вообще не в этом. Меня никто в жизни так еще не предавал, и я ужаснулся, поняв, что мой вечный страх того, что однажды, как и многие люди, меня разочарует еще и Лапушка, сбылся. Было просто страшно жить. Серьезно, страшно и ненавистно, потому что я охладел и к миру и к людям еще больше, чем было до этого. Сейчас я решил для себя никогда и никого не подпускать к себе. Я был благодарен Лапушке за то, что он все-таки изменил меня, и за то, что после него у меня были такие потрясающие воспоминания. Но я не мог простить ему того, что эти воспоминания так быстро окрасились в черный цвет, померкнув. Мне около недели не удавалось хотя бы просто поверить в то, что я прочел тогда в письме. Оно и до сих пор было у меня, я его не выбросил, положив в ящик под гору учебников. Я перечитал его еще два раза, и все эти разы меня выносило сильнее и сильнее, мне все это казалось какой-то проклятой шуткой, потому что трудно было поверить в то, что Лапушка был зрячим. Я слишком привык к нему слепому. И читая письмо, я все вспоминал те моменты, когда мне казалось, что я чувствую на себе его взгляд. Это было сильнее меня, серьезно. Наверное, я слишком его любил. Только вот… кого? Того самого слепого парня, ненавидящего пользоваться тростью и любящего свою жизнь так сильно, что не смел даже жалеть о том, что ослеп. Того Лапушку, нежного и ласкового, истеричного и взбалмошного, готового отрываться всю ночь напролет и провести весь день в постели, разговаривая о жизни и любви, готового лезть в драку при первой возможности и быть рядом даже тогда, когда больше никого рядом не будет. Кого я любил? Того, кто всегда был для меня неким примером и объектом обожания, или того, кто всего лишь выдавал себя за него? Один из срывов случился у меня прямо в лесу. Он был самым худшим, насколько я помню. Я вообще мало выходил из дома и особенно из своей комнаты, в частности и из-за погоды. Штормовое предупреждение меня ошеломило даже, и иногда я часа не мог оторваться от окна, наблюдая за тем, как на улице просто метет, и даже видимость была нулевой. В лес меня потянуло в этом самом трансе, сразу после истерики. Я просто хотел прийти к водопаду, тому самому водопаду, чтобы просто увидеть его и эту поляну, на которой я бывал много раз, только с Леманном. Я шел по тропинке от дома Лапушки, шел вглубь леса, ожидая, что вот-вот эта тропинка должна была оборваться, а я должен был наткнуться на плотную стену из деревьев, за которой и был этот водопад. Но тропа была бесконечной. Она ни разу не прервалась, и плотной стены из деревьев я тоже так и не встретил. Я мог идти прямо по этой тропе очень долгое время, будучи уверенным в том, что я иду правильно, но водопада в этом лесу как и в помине не было. Сначала я думал, что просто заблудился, потом стал винить в этом погоду и белую пелену, через которую видел весь этот лес. Но потом я понял, что… ничего не было. Тропа проходила через весь лес, с какой стороны я бы в него ни зашел. Полян здесь не было, как и водопада, что стало просто последней каплей. Тогда у меня началась самая настоящая паника, меня даже затрясло то ли от страха, то ли от раздражения из-за того, что я не мог найти свою надежду на спокойствие. Я блуждал по лесу несколько часов, но ничего так и не изменилось. Я даже начал сомневаться в том, было ли это все в действительно или нет, и только, когда я доставал из ящика письмо и видел его почерк, то убеждался, что все-таки не сходил с ума. Получается, он уехал и забрал то, что сам же и нашел в этом лесу. Если так подумать, то Лапушка вообще забрал у меня очень многое. — Довези меня, а? — прошу я маму, чуть приподнимая голову и смотря в закрытые шторы. Я знал, что мне точно нельзя было садиться за руль в таком состоянии, тем более я совершенно не знал туда дороги. Я хотел, чтобы мама согласилась.- Довезешь? Мама пару раз постучала ногтями по косяку и нервно вздохнула, качая головой. Я так и не поднялся с кровати, быстро сглатывая каждую минуту, потому что чувствовал, что меня реально сейчас стошнит прямо на ковер. А он белый. Было бы плохо. Я продолжаю теребить в руке цепочку, что была на шее, все время натыкаясь пальцами на острые края звездочки. Часы тикают, а Нана смотрит какой-то сериал по телеку, я даже через стенку слышу эту громкость. Я совсем ее уже задолбал, похоже, со своими истериками. Она никогда не вмешивалась, просто громкость телевизора с каждым разом становилась все больше и больше. Она напоминает мне в чем-то Лапушку, но в ее случае я совершенно не винил ее в том, что она меня игнорировала. На мои же звонки Лапушка не отвечал. Он либо сменил номер, решив исчезнуть из моей жизни навсегда, либо он и правда игнорировал меня, что раздражало меня еще больше. Мама мнется еще пару минут у входа в мою комнату, а я терпеливо жду, безразлично пялясь в стенку и слушая, как в своей клетке копошится Габи. Я уже успел подумать, что мама откажется, резко передумав и забрав свои слова о том, что я должен сказать ему все в лицо, обратно. Но в конечном итоге она шлепает меня с размаху по ляжке и кидает на меня мою толстовку, соглашаясь, и в каком-то темпе заставляет меня собираться и спускаться вниз, хотя сейчас был уже вечер, а погода все еще не успокоилась. Но меня она не беспокоила так же, как и ее. Я найду его, потому что его переезд был всего лишь иллюзией конца. Нашего конца. Он не хотел этого «конца», и он сделал все, чтобы не ставить эту гребаную точку. Иначе бы он ничего мне не рассказал. Иначе не было бы этого письма, которое заставило меня чуть ли не сойти с ума из-за количества случившихся срывов и истерик из-за одной мысли о том, что человек, которого я так любил, посмел так со мной обойтись. Если бы он хотел «конца» и «точки», он бы не рассказал мне эту правду. У меня слишком много вопросов, которые криком рвутся наружу. Я не знаю, зачем он так поступил со мной. Я не знаю, что произошло тогда с Милли. Я не знаю, за что мстил Анкель. Но я знаю, что это все принесло мне намного больше боли, чем я вообще мог быть к этому готов. Я бы соврал, если бы сказал, что не люблю его. Я люблю. Если бы не любил, со мной бы не происходило всего этого. Я просто ненавижу его за эту правду. Я бы хотел отомстить Анкелю за «Лапушку», которого он похоронил в моей душе. И я найду его, чтобы сказать ему это в лицо.