MadArance

"Карсон, Если ты сейчас это читаешь, значит, я так и не набрался смелости и сил рассказать тебе все при прощании. Но оставить все, как есть, я все же не смогу. Даже если мы никогда и не встретимся больше (а я в этом уверен). Просто мне слишком тяжело скрывать все это от тебя и постоянно лгать тебе. Тяжело и стыдно. Я знаю, что после этого ты, возможно, возненавидишь меня. Но я ненавижу себя куда сильнее за то, что я когда-либо сделал и продолжал делать с тобой. Наверное, я слишком лицемерный. Наверное, я слишком привык к своим играм, которые продолжаю вести до сих пор и от которых я обещал, на самом деле, отделаться. И у меня даже был стимул. Ты. Я понял, что ради тебя я смогу прекратить все это раз и навсегда, но у меня не получилось. Я бы хотел сказать «прости», но это прозвучит слишком убого. И ты все равно меня не простишь, я знаю. Я просто не хочу, чтобы ты остался обманутым, а еще я хочу освободить себя от этого тяжелого груза, который я тащил на себе каждый день, обманывая тебя. Когда ты просил меня рассказать о своем прошлом, я вздрагивал и отнекивался, говоря о том, что я не хочу об этом говорить. И даже тогда я врал тебе. Я очень хотел сказать тебе обо всем. Но даже не о прошлом, а о настоящем, это было куда важнее. Но одна мысль о том, как я тебе это скажу и какой будет твоя реакция, вгоняла меня в ступор и заставляла меня врать тебе еще больше. Я не представлял, как это все должно было прозвучать. Не представлял, как сказать тебе о том, что я. н.е. с.л.е.п.о.й. Сейчас я понял, как это звучит. Абсурдно, может быть? Но это правда. Я никогда не был слепым, я всего лишь выдавал себя за слепого. И об этом знало всего три человека. Я сам. Милли. И тот, кто помогал мне быть слепым для остальных на документах. Конечно, это не было тупым желанием сыграть слепого. Я расскажу тебе, что это было. По крайне мере, я надеюсь, что ты все еще читаешь это… Дэнни Уоллиш. Я всегда хотел, чтобы у него были проблемы. Проблемы во всем, особенно с законом. И не важно, что бы он для этого сделал. Ограбление, убийство, угон машины или изнасилование — неважно. Я просто хотел обеспечить ему и его банде, с которой они были неразлучны, проблемы любой ценой. Я знаю, как это звучит, но, поверь, Карсон, у меня были на это причины. Я бы не стал делать такое просто так, лишь бы просто навредить человеку, нет. Причины были довольно серьезные, причина была и в самом Дэнни, ради которого я даже переехал в Тассон. Мы жили в соседнем городе на самом деле. Милли. Тебе всегда казалось, что у нас с Милли странные отношения, да? Это правда. Они действительно странные, в понимании других людей, из-за всего того, через что мы прошли вместе. И я сделал все это ради него. Ради Милли. Точнее, ради себя, ведь он до последнего момента не знал о моих планах. И даже взаправду думал, что я стыдился его при банде Уоллиша и «ненавидел». Ведь тогда он не знал, что я делал это специально, это было частью моего плана. Плана моей собственной мести. У меня чуть не отняли брата, поэтому я решил отнять все у человека, который был в этом виноват. Я знаю, ты мало что сейчас понимаешь, но это совершенно другая и не "моя" история, поэтому я продолжу рассказывать свою. Дэнни в школе был очень популярным, и я это знал. Значит, я тоже должен был быть не каким-нибудь лузером, чтобы путаться рядом с ним. А ты знаешь, что у меня как-то само собой получается вливаться в такие тупые, но популярные компании, меня почему-то всегда любили. Меня всегда смущала банда Дэнни. Он постоянно находился в окружении, и если радом с ним не было всей банды, то точно был Бэйлис, с которым они были просто неразлучны. Втереться в доверие пяти людям было намного сложней, чем одному. Поэтому я хотел сделать так, чтобы Уоллиш просто не оставил им выбора. Чтобы им просто приходилось верить мне и быть моими друзьями. Я должен был завести с ним отношения, вот и все. Вся школа тогда трепалась о том, как быстро мы сошлись. А это было реально очень быстро. Для того чтобы стать парой, нам потребовалось всего полторы недели или две. И предложил ему встречаться именно я, назвав это «попробовать». Он как-то не особо отпирался. Может, во мне действительно умер актер, если он видел во мне милого, крутого парня, который просто млеет от него и ноги готов ему целовать. Да ему стоило пальцами щелкнуть, и я уже был рядом. Дэнни нравилось, когда под него прогибались. Даже Коди это делал. Не так, как я, конечно, но делал. Это было унижением и слишком ударяло по моей гордости. Но я все время утешал себя тем, что в конечном итоге ему будет намного хуже, чем тогда было мне. Я должен был зарекомендовать себя в его глазах как совершенно эмоционального, в чем-то даже истеричного Анкеля Леманна, у которого бывают частые перепады настроения, который в одно мгновение из милого и ласкового превращался в настоящую бомбу, готовую отрываться или ссориться, кричать или кидаться с бешеными поцелуями. Меня за это и прозвали с иронией «Лапушка». Для всех же остальных я обязан был оставаться серьезным и трезвым человеком, абсолютно спокойным и безразличным к большинству вещей. В этом случае словам этой банды о том, какой я псих, никто бы не поверил. Я сблизился с ними всеми очень быстро. Точнее, Уоллиш сам меня с ними сблизил, заставив их принять меня. Они и не возражали вроде бы. На тот момент у меня уже были некоторые идеи в голове, и я просто стал воплощать их одну за другой. Я хотел, чтобы Уоллиш сам загнал себя в тюрьму, а я словно мимо во всей этой истории проходил. Я очень убедительно сыграл, найдя в школе парня, который был так же популярен, как и я. Он стал мне якобы мешать, и я постоянно намекал об этом Уоллишу. Я хотел проверить, сможет ли он пойти на что-то такое или нет. Он пошел на избиение и угрозы, на убийство ни один из них не был способен на тот момент. Этого было мало. Но я и это решил как-то обыграть, решив засадить его за решетку уже тогда, повстречавшись с ним месяца три или четыре. Я говорил тебе о том, что у меня была истерика, но ты не знал того, что это была не больше, чем игра на публику, которая все-таки не увенчалась успехом. Все закончилось ссорой, но и помирились мы тоже быстро, нужно было действовать дальше. Ситуацию стало осложнять то, что моя наигранная дружба с Бэйлисом стала перерастать в настоящую дружбу, и я перестал вести себя с ним так же, как и с остальными. Интерес к нему и доверие больше не были поддельными, Коди умеет быть отличным другом на самом деле. У нас были личные секреты и тайны, мы постоянно о чем-то говорили, а в банде держались близко друг к другу. Я вставал между ним и Уоллишем, Коди перестал на тот момент во многом его слушаться. Я не хотел делать ничего плохого конкретно ему, но понимал, что, если по-другому не получится, придется и его втянуть во все это. Эта банда ненавидела Милли, считая его полным фриком. И я тоже его якобы ненавидел, а Милли иногда даже воспринимал все всерьез, у нас одно время были напряженные отношения. Ему не нравились мои игры. Он говорил мне, чтобы я все это прекратил. Но разве я когда-нибудь его слушал? Ему приходилось оставаться в стороне, потому что я любил эти игры. Они делали мою жизнь, как ты сказал, похожей на фильм. Я никогда не уставал придумывать что-то новое, притворяться, наблюдать и подставлять их. Да, я — человек-дерьмо, но тогда мораль меня не волновала. Я слишком вжился в роль. Я обещал себе отомстить им. Я знаю, ты не понимаешь, за что, но я не знаю, как даже начать писать об этом в письме, поэтому я оставлю это. Вскоре они обо всем узнали. Понятия не имею, как им это удалось, но если они на меня напали, захотев прикончить, то да, они как-то поняли, что я крутился с ними не просто так. Что я опасен для них, поэтому они и решили меня убрать. В тот вечер что-то пошло не так, до конца прикончить им меня не удалось, да и Бэйлис меня откачал, видимо, не мог забыть нашей дружбы. Честно, я был в панике тогда, потому что не ожидал, что такое могло когда-нибудь случиться, да и Милли мне не верил, считая, что это очередная моя игра. В конечном итоге до него дошло, что это правда, но до этого он просто мучил меня своим недоверием, вот и все. Тогда я начал думать о том, что пора было все сворачивать и валить в Коллинз Хилл, о котором узнал вообще из книжки. Но в голову пришла мысль о том, что покушение мне было только на руку, я ведь мог заявить в полицию. Я хотел, чтобы они сами сознались в этом, поэтому стал докапываться до них в школе, пытаясь вывести их на чистую воду. Но они оказались не так просты. Уоллиш вообще начал всю эту муть с любовью и обожанием, остальные делали вид, что ничего не понимают. Кто-то, видимо, сказал ему, что так поступить будет лучше. Кто-то вел войну и против меня. Единственную надежду я видел в Бэйлисе, решив выгородить его перед судом, но и тот на мою просьбу сказать правду лишь покачал головой. «Я не понимаю, о чем ты говоришь», — сказал мне он тогда, и наша дружба затрещала по швам. Он стал моим врагом, иначе и быть не могло. Они выставили меня психом, а я, поняв, что у меня ничего не выйдет и мои же обвинения могут повернуть против меня, затаился, впав в депрессию и притворившись овощем, не выходя и дома, якобы получив моральную травму. И когда это сработало, и они снова попытались наладить со мной общение (не понимаю для чего), я тоже решил сыграть по их правилам, сделав вид, что ничего не произошло. Так мы и забыли о том, что меня пытались убить тогда в январе. С того дня в банде повисло напряжение. Они относились ко мне спокойно. Я к ним тоже. Искренность пропала, как и все мои идеи и мысли. Мы держали друг друга рядом только для того, чтобы не терять из виду. А потом произошло это: он мне изменил. Понятное дело, что вся его любовь прошла, а я с ним спать не собирался. Но и это ударило по моей гордости, тем более об этом знала вся школа. И все меня…жалели. Внезапно. Я и это решил выставить в свою пользу, превратив эту любовную драму в личную трагедию. Я устроил настоящий скандал из-за его измены, решив разобраться с тем, с кем он мне изменил, и переспать с капитаном команды соперников по футболу. Уоллиш ничего тогда не понимал, зная о том, что я его совершенно не люблю. А мне необходимо было что-то придумать в кратчайшие сроки, иначе больше шанса у меня может не быть. Я не появлялся тогда в школе несколько дней. Тогда мне и пришла в голову эта безумная идея — покалечить себя. Я был готов на многое ради цели и идеи. Ради того, чтобы продолжать играть в свою «игру». Не знаю, почему глаза, но я сразу подумал о глазах, стоя напротив зеркала в своей комнате. У меня в руке были ножницы, и я попытался выколоть себе глаза. И у меня это почти получилось. Я практически избавился от одного своего глаза, о чем жалею, потому что у меня до сих пор проблемы с этим глазом. Но дома был Милли, он остановил меня, вызвал скорую и все время был рядом. Он испугался тогда, я это заметил. Он думал, что это он виноват в моем поведении, но нет, Милли никогда не был в этом виноват, поверь мне, Карсон. Он - лучший брат, который только может у кого-то быть. Мне стало стыдно за то, что я повел себя так глупо, потому что я п.о.н.и.м.а.л., как напугал его. Милли тогда сказал мне одну фразу: «Это не стоит реальных трагедий». Именно она заставила меня пойти на другой отчаянный шаг. Я все это время то и делал, что притворялся, я ведь мог просто продолжить играть по своим правилам, вот и все. Стать настоящим психом и выжечь себе глаза прямо в школе. Эффектно и действенно, я это знал. Милли был против, как обычно, но я загорелся этой идеей, заставив его мне помочь. Он просто знал, что, кроме него, мне никто не поможет. Я устроил показательную истерику Дэнни после тренировки. Ее все должны были услышать и увидеть. Потом я побежал в класс химии, прямо в лаборантскую, где никого не было в это время. Взял с полки с реактивами кислоту, избавился от нее, выпачкал руки в растворе, напоминающем кровь, разбил эту колбу и закричал во весь голос. Так сильно, как только мог. Дальше было дело деталей. Я лежал на полу, закрывая лицо, рыдал и кричал, вокруг собирался народ, учителя в шоке кидались ко мне, медсестра боялась меня трогать, поэтому сразу позвонила в скорую. А там уже были свои детали. В скорой работал хороший друг Милли и мой знакомый. Милли не учился, живя какими-то своими работами, на которых часто пропадал. Он постоянно был втянут в мои игры, где у него была своя роль. Он налаживал какие-то связи, знакомясь со всеми важными людьми, которые попадались ему на пути. Врачи, полицейские, наркодилеры, аферисты, трансвеститы, бездомные люди — он знал хотя бы одного представителя из этих важных групп, считая, что это когда-нибудь может понадобиться. Я не представляю, как он все это проворачивал, как он решал проблемы, как он узнавал этих людей и почему они все были что-то ему должны, но это было так. Этот врач согласился нам помочь, и все было уже заранее обдумано. На скорой приехал именно он, а в машине уже был Милли. Врач сыграл очень убедительно, забирая меня и погружая в машину. Вся школа провожала меня в тихом шоке. А когда двери машины закрылись и мы отъехали на нужное расстояние, я открыл, наконец, лицо, поняв, что должен что-то решать снова. Стать слепым мне подходило. Врач оформил справку, помог с документами, объяснил мне многое про слепых людей и их поведение. И все, что я делал три месяца, сидя дома, так это изучал поведение слепых людей. Пытался передвигаться, как слепые. Дотрагиваться руками до вещей, как слепые. Читать по книгам для слепых. Постоянно носить очки и быть предельно аккуратным. Только вот пользоваться тростью, как ты знаешь, Карсон, я так и не научился. Точнее, мне это жутко не нравилось. Я должен был быть убедительным, заявляя полиции о том, что меня до такого довели, упомянув еще и про то покушение в январе. В школе меня любили, и все жалели меня и мои глаза, все были растроганы тем, что я ослеп, поэтому и показания все дали соответствующие. А я, дождавшись, пока у Дэнни реально возникнут проблемы, должен был уехать из города куда-нибудь подальше. Я все еще помнил о Коллинз Хилл. У нас с Милли нет родителей, поэтому ты никогда их не видел. Мы жили у бабушки с дедушкой, но у них были плохие отношения со своим сыном и нашим отцом, поэтому мы там были лишние. А когда Милли бросил школу, они вообще его невзлюбили, ему было трудно жить там, тем более что в доме тогда жила семья сестры моего отца. Десять человек в одном частном домике было слишком. Мы решили жить отдельно с Милли, но бабушка с дедушкой по сей день помогают нам материально, когда у Милли трудности с работой. Разумеется, в Брайтоне нет никаких «родителей», и дома тоже никакого нет. Но мы что-нибудь придумаем, ведь с Коллинз Хилл же нам повезло. Здесь я мог начать новую жизнь, но я все еще не был уверен в том, что из Тассона никто не знаком с людьми из Коллинз Хилл. В частности с теми, кто будет учиться в моей школе. Остался всего год обучения, и я просто решил продолжить, тем более что у меня получалось. Во многом мне помогали линзы и очки, с помощью которых я вообще ничего не видел, реально плохо ориентируясь и практически не видя лиц. «Коитил» тоже во многом помогал. Я колол его в больших количествах каждое утро, поэтому все мои движения были такими заторможенными, аккуратными, я просто вынужден был вести себя так осторожно и… как «слепой». Я слишком заигрался, обманывая каждого, в том числе и тебя. Я заигрался, позволив Беннету меня изнасиловать, а Коди просто стоять и смотреть. Я видел, как он смотрит. Видел, кто меня насилует, но даже виду не подал, ведь я был… слепым. Я должен был продолжать игру, если хотел, чтобы Дэнни не осовбодился досрочно. И я готов был отдать ради этого все. И я не жалею, но после этого я просто стал сходить с ума, понимая, как низко я пал. Это превратилось в безумие. Моя игра затянулась, Карсон, и я это понял, когда встретил тебя. Я не планировал ни с кем сближаться, как ты помнишь, это вышло случайно. Но меня к тебе безумно тянуло, я не мог отделаться от тебя или от мыслей о тебе. Ты очень… необычный, Карсон. Точнее, ты простой. Ты не ведешь каких-то игр. Ты не обманываешь кого-то ради своей выгоды. Ты просто ходишь в школу. Просто живешь. Просто изгой в классе со своими личными проблемами. В отличие от меня, ты никогда и не искал себе этих проблем. Ты слишком отличался от меня, поэтому я так хотел быть с тобой, хотел быть таким, как ты. Нормальным. Нефальшивым. И нелицемерным. Общаясь с тобой, я понял, что я тоже тебе нужен. Ты ведь никого к себе не подпускаешь. А меня подпустил, и это было чем-то особенным, я не мог позволить себе упустить тебя. С тобой мне хотелось отказаться от того, каким был я раньше. Отказаться от всех своих игр, пожалев о них окончательно. Ты полюбил меня, а так меня никто и никогда не любил. И я смотрел на тебя, понимая, что ты даже не подозреваешь о том, что я тебя вижу. И когда я говорил тебе о том, что ты красивый, я действительно имел в виду именно это, а ты только отнекивался, говоря, что я даже не вижу тебя. Мне так хотелось возразить тебе, снять очки и посмотреть тебе в глаза, повторив это в сотый раз, но было слишком поздно. Господи, какой же ты красивый, Карсон Фокс. Я хотел, Карсон, я безумно хотел открыться тебе, прекратив это все раз и навсегда, но ты уже тогда слишком доверял слепому новенькому ученику, который, стиснув зубы, каждый день обманывал тебя, ненавидя себя за это. Ты просто встретил меня в совершенно не подходящее время. Когда я еще не успел избавиться от груза проблем. Когда у меня все еще было незавершенное дело. Когд я обязан был довести все это до конца. Ситуацию осложнял и Бэйлис, внезапно появившийся в городе. Я не уверен был, хочу ли я, чтобы ты все знал или нет. Как видишь, было слишком поздно. Ты мог все не так понять. Ты мог бросить меня, а я этого боялся. А Бэйлис постоянно нас ссорил, потому что он всегда что-то подозревал, потому что хорошо меня знал. Я никогда не винил тебя в том, что ты во мне сомневался. Ты правильно делал, ведь я не заслуживал твоего доверия. Мне ужасно стыдно перед тобой, Карсон, и я знаю, что делаю тебе этим больно. Ты не тот, кого стоит обманывать. А с моей слепотой тебя слишком многое связывало, в том числе и любовь. Ты часто говорил о том, как ненавидишь мою слепоту и как ты хочешь однажды просто посмотреть мне в глаза. Как ты хочешь, чтобы я снова когда-нибудь увидел этот мир. А я слушал тебя, и мне рыдать хотелось оттого, что я так с тобой поступаю. Я считал, что это та самая возможность, когда мне стоит сказать тебе правду. Но я этого не делал. Потому что я боялся все разрушить. Ты считал меня таким замечательным, ты говорил, что я помогаю тебе, и я не хотел, чтобы ты знал о том, какой я плохой. Обманывать тебя с каждым днем становилось все труднее. Меня это убивало на самом деле, но я не представлял, как тебе об этом всем рассказать. Ведь я знал, как ты отреагируешь. Я знал, что если ты разочаровываешься в ком-то, то это навсегда. Я очень глупый, Карсон, ведь я считал, что когда-нибудь смогу найти выход. Я не смог. Я всегда хотел исправиться, но и этого не смог. Милли всегда чувствовал себя виноватым в том, что тоже был вынужден обманывать тебя, потому что был втянут во всю эту игру. Не вини его ни в чем, ладно? Если кто и виноват, то только я. Он всегда говорил мне, чтобы я все тебе рассказал, потому что я в любом случае тебя потеряю. Мне было больно думать об этом. И о том, что ты полюбил слепого Лапушку, а не зрячего и такого испорченного Анкеля Леманна. Ты изменил мою жизнь внешне, ты заставил меня хотеть измениться внутренне. Ты очень многое для меня сделал, и мне приятно было видеть, как ты прощаешься со своими комплексами и проблемами, что всю жизнь донимали тебя. Как ты перестаешь стесняться себя, ведь ты действительно очень красивый даже со шрамами. Ты стал всем для меня, честно, и я благодарен жизни за то, что в ней появился ты, Карсон. И ты всегда будешь у меня. Я знаю, что за этой толщей лжи ты больше не видишь моих чувств. Но поверь, Карсон, единственное, в чем я никогда тебя не обманывал, так это в том, что люблю тебя. Я действительно тебя люблю. И буду любить тебя всегда, даже если ты станешь считать меня своим врагом с этого момента. Хотя я очень надеюсь на то, что ты не будешь ненавидеть меня за это. Пожалуйста, я так не хочу, чтобы ты меня ненавидел. Прости меня за эту «правду». Я говорю «прощай», потому что это действительно «прощай». Навсегда твой и только твой Лапушка Анкель." ***  *Милли*. Кажется, небо будто на глазах окрашивается в темный цвет. На бледно-голубом и сплошном полотне вдруг появляются сначала еле заметные белые дыры, а потом эти дыры расползаются по всему небу, окрашиваясь в темно-серый и грязный цвет. Тусклое солнце, которое было почти не видать за одним облаком, скрывается. Скрывается не так, чтобы от него за тучей остался ярко-желтый и четко очерченный диск. Скрывается вообще. Его будто никогда и не было. Мне кажется, что я никогда не видел чего-то подобного вживую. Буквально за минуту утро превратилось в вечер, глаза уже не сужались при взгляде на небо от яркости солнца, а плотные облака, наконец, соединились сначала паутинами, будто притягивая друг друга к себе. Ни одного светлого, или белого, или светло-серого пятна на небе не было. Ни надо мной, ни за несколько километров вперед, ни даже за горизонтом. Эта серая масса будто застыла над землей, ею будто кто-то накрыл небо, и будто из-за нее только что поднялся ветер. И только пролетающая надо мной птица будто показывает мне, что это вовсе не картинка из какого-нибудь фильма или книжки. Это реально. Здесь и сейчас. Я стою прямо напротив этой заправки, что была за городом, и смотрю в небо. Сигарета во рту несколько мешает, но, ладно, мне лень было ее выбрасывать сейчас. Нам пришлось здесь остановиться, иначе мы бы просто не доехали бы до Брайтона. Честно, я понятия не имею, куда, черт возьми, мы едем и где вообще располагается этот Брайтон. Я надеюсь, с ним морок будет меньше, чем с дорогой в Коллинз Хилл, такой забытый и потерянный городок, что потерян он был во всех смыслах. Даже на картах. На всех сразу. Мне сказали, что до Брайтона ехать очень далеко, и у меня только от одной мысли уже начинала болеть голова, жутко не хотелось садиться в машину. Ну вот, мы только что уехали, а я уже устал. Уехали. Да, я думаю, так теперь можно было сказать. Ведь мы были за чертой города. Отсюда его даже не было видно. Здесь просто была сплошная дорога и одинокая заправка рядом, на которой сейчас была только наша машина. Здесь вообще не было людей, только работники. Они тоже, должно быть, заметили то, что с небом сейчас что-то происходило. Если случится апокалипсис, то, ради бога, только не сейчас, когда я смотрю в это самое небо, сдвинув брови на переносице. Наверное, я все-таки морщился. Даже и с отсутствием солнца. Я опускаю голову и снова вижу перед собой тусклую вывеску заправки, огоньки на которой, похоже, давно не работали. Картина была довольно унылой. Сейчас все было каким-то унылым, это только угнетало, хотя мне мало что может по-настоящему испортить настроение. Но сейчас оно было на нуле. То ли из-за разрыва с Шарлоттой, то ли из-за прощания с Карсоном, то ли из-за того, что Анкель пытался успокоиться в машине, а я делал вид, что реально интересней смотреть на дорогу, чем на то, что происходит у него на лице. Как только мы сели в машину и отъехали, он снял очки, надев их на голову, причем так резко, что мне стало понятно: он ненавидит себя в этот момент. Я все ждал, когда он решится, но он так и не сделал того, хотя хотел. Черт знает, что у него там постоянно происходит в голове. Мне не нужно его понимать, чтобы быть его братом. Я оборачиваюсь и вижу Анкеля, который стоит на противоположной стороне от дороги, рядом с щитом, на котором было написано: «Коллинз Хилл». Я засовываю руки в карманы джинсов и, ежась от холода и внезапно поднявшегося ветра, перехожу дорогу, на которой было пусто, подходя к нему. Я вижу, как он дотрагивается рукой до лица — вероятно, стирает слезы или что-то типа того. Мнусь немного рядом, а потом перехватываю пальцами сигарету и отстраняю ее ото рта, быстро выдыхая белый дым. — Уже страдаешь? — Заткнись, пожалуйста, — сдержанно просит он, и я смотрю на его профиль, который мне прекрасно видно из-за того, что он надел очки, как ободок, убрав волосы от лица. — Ты мог сделать это. Мог снять очки, и он бы все понял, увидев твои глаза. Ты ведь для этого и снял линзы, — говорю я ему, и Анкель кивает, сжимая в руках фотографию. Я приглядываюсь к ней, замечая, что в руках у него та самая фотография банды Уоллиша, которую я показывал Карсону в нашу первую встречу. Сейчас я смотрел на нее и понимал, как давно это было. У меня словно вся жизнь перед глазами пролетела, честное слово. Смотрел на фотографию, замечая в улыбках фальшь, счастливую фальшь, и понимал, что с того дня произошло так много, что трудно было описать. Все фотки всегда хранились у меня, кроме тех, что они делали вместе в Карсоном. Анкель решил взять в руки именно эту. Как она была связана с тем, что происходит сейчас, я не понимал. — Ты всегда принимаешь решения, о которых потом жалеешь. Не говорю, что это плохо, такое у каждого в жизни случается, но у тебя такое происходит абсолютно с каждым твоим решением. И это не очень нормально, — говорю я, снова поднимая взгляд на его лицо, глядя в его совершенно непонятного, но очень яркого цвета глаза, в которые я за долгое время смотрел, похоже, в первый раз. Мне уже начало казаться, что линзы просто срослись с его радужкой и зрачками и он никогда больше их не снимет. А еще этот «Коитил»… Я сегодня выкинул три оставшиеся ампулы, потому что они больше не нужны. Мне показалось даже, что он вздохнул с облегчением, ведь он всегда перебарщивал с дозой и его постоянно мутило из-за этого. Он даже скинул в весе, это особенно было заметно по его щекам.- Не обращай внимания, мысли вслух, — говорю ему я, снова затягиваясь, — просто пытаюсь прикинуть, когда же ты прекратишь это делать. — Попытаюсь больше так не делать, — отстраненно говорит он, глядя куда-то вперед, видимо, за эту длинную и пустую, уходящую в горизонт дорогу. — Постараешься. И все равно сделаешь так еще раз. Потому что это ты, — хмыкнул я, заметив, как он медленно моргнул, поджав губы. — Ты совсем не веришь, что я могу измениться? — Ты даже при Карсоне не изменился, что уж тут говорить, — я снова поднял голову вверх, посмотрев на это небо, которое с нашей последней встречи стало еще темнее. И ветер стал сильнее, иногда так разгоняясь, что этот щит с названием города просто начинал дрожать. Я посмотрел и на него, покусав губы. — Карсон особенный, — говорит мне Анкель так, будто я этого не знал. — Трудно не заметить. — Он возненавидит меня, как только прочитает письмо, — то ли с сожалением, то ли просто констатируя факт, говорит Анкель. Вообще, было похоже, что он думал сейчас о чем-то своем, потому что взгляд его был сосредоточен на каком-то невидимом мне предмете, да и слова и ход его мыслей звучали как-то необычно для него и для его речи. — Если честно, я в этом очень сомневаюсь, он в тебя безумно влюблен. Но, если это произойдет, то это будет справедливо, я б тебя вообще убил, — киваю я, туша недокуренную сигарету о щит. Я просто физически уже не могу ее докурить, меня тошнит.- Ты далеко зашел, вот и все. Но нет смысла уже говорить об этом. — Да. Теперь это все прошлое, — кивнул Анкель, опуская глаза на фотографию, что он держал в руках. — И Карсон — прошлое? — спрашиваю я, делая шаг назад и скрываясь из его поля зрения. Он кивает, а я внезапно вспоминаю, как он порывался оставить трость, которую я, вообще-то, хотел выбросить как ненужную вещь. Она, кстати, сейчас лежит в багажнике. Понятия не имею, почему он все-таки решил ее оставить. Может, она напоминала ему о его безумной идее, а еще и о Карсоне? Ведь и так сотни напоминаний было недостаточно. — Отлично. Звучит правильно. Тебе только осталось сказать это себе так же убедительно, как и мне сейчас, — говорю я, замечая, что он все еще не готов так просто его отпустить, хотя формально он у.ж.е. это сделал. Я не уверен был, справится он с этим или нет. Анкель был сильным. Он был очень сильным, способным на многое ради своей цели и идеи. С ним нужно пожить, чтобы понять, какой он на самом деле сильный. Даже Карсон так считал, и вовсе не из-за того, что думал, что он слеп. Он просто несет в себе эту энергетику, которую невозможно не почувствовать. Он был глупым иногда. Иногда он был до невозможности хреновым и помешанным на чем-то, совершенно не способным учиться на своих же ошибках. Но он всегда оставался сильным. И я все думал о том, что та слабость, которую он ощущает сейчас, шла от чувства вины, которую он никак не мог перестать чувствовать. Анкель запускает одну руку в карман пальто и достает оттуда зажигалку, пару раз щелкнув ею, чтобы появился огонь. Я наблюдаю за тем, как он поджигает фотографию, а затем, когда она начинает быстро плавиться, отпускает ее, и эта тлеющая фотография падает на снег, стирая с себя лица и эти фальшивые улыбки прошлого. Затем он снимает с головы свои старые очки, в которых он проходил все это время, ломает их на несколько частей и кидает тут же, рядом с фото. Я просто стою и наблюдаю, понимая, что сейчас происходило. Та же участь постигла и коробочку с линзами Анкеля, такими особенными, сделанными специально на заказ и так, что никто и никогда не мог отличить их от настоящих, утративших цвет глаз. Он выкидывает их сюда же, закапывая ногой в снег, не успокоившись, пока все эти вещи полностью не скроются под белой и пушистой горкой. Я всегда недолюбливал зиму за ее холод. Я и так вечно мерз, а сейчас даже готов был убиться из-за ветра, что забирался под куртку и прогуливался по спине и вообще всему телу. Анкель выпрямляется, наконец, и громко шмыгает носом, оборачиваясь и глядя на меня своими все еще красными глазами, в которых, по крайне мере, высохли слезы. Сказать, что я думал, что Карсон когда-нибудь в них посмотрит, это ничего не сказать, но Анкель любит все обламывать. Сразу всем. Один его глаз всегда быть чуть прищурен из-за того, что он попытался однажды с ним попрощаться. Не скажу, что это его портило. Если не приглядываться, то было почти незаметно. — Нам пора, надо скорее в машину, — говорю я, намекая на погоду, которая стала стремительно ухудшаться. Анкель кивает, кутается в свое пальто, и мы идем в сторону заправки, где рабочие уже разобрались с моей машиной. Я не соврал тогда Карсону, сказав, что буду по нему скучать. Для меня «скучать» было чужим чувством с тех пор, как родители умерли. Я скучал только один раз. По ним. Потом это ушло само собой, а я никогда не сближался с людьми, поэтому мне не по кому было скучать. Здесь же у меня было целых два таких человека. Это уже было достижением, я считаю. Ведь я буду по кому-то скучать, значит, наше прошлое может быть не обязательно хреновым, тупым и мрачным. В нем есть место чему-то вроде… «скучать» и «любить». Мы садимся в машину, в которой было очень тепло по сравнению с улицей, поэтому я принялся снимать с себя куртку, а Анкель, прежде чем сесть на переднее сидение, берет с него книгу Джека Керуака «В дороге», кажется, садясь и прижимая ее руками к своим коленям. — Включить отопление? Он качает головой. — Нет, мне тепло. Я не знаю, что он собирается делать. Я не знаю, что мы собираемся делать. Но как всегда все приходит внезапно, а с нами это происходит уже в порядке вещей. Мы просто постараемся жить, а дальше… Дальше будет видно. Я завожу машину, чтобы уехать окончательно из этого города, из которого нас прогоняла даже погода, которая не на шутку разошлась, срывая иногда большие хлопья снега с неба. Анкель сползает чуть вниз, по-прежнему прижимая к себе книгу, и прикасается головой к стеклу, глядя прямо на дорогу, которая за несколько десятков километров все еще не имела ни одного поворота. Мне даже казалось, что она будет вечной. Я совсем не помнил ту, по которой мы приехали в Коллинз Хилл, но это и не было важно, это было прошлым. А сейчас мы ехали в Брайтон. Там нас точно никто и никогда не найдет.