Плачущие небеса

      — Мы справимся. Голос женщины прозвучал надтреснувшим шёпотом. Обшарпанное кресло, скрипучий пол, холод в комнате. Она курила безостановочно. Почти всё в их доме стало таким — выцветшим, пропахшим дешёвым табаком.       — Мы сможем дать им хорошее будущее, если постараемся… Но надежда и вера были хрупкими, как лёд под ногами той зимой. Обманчивыми. Хотелось верить — иначе принять то, что им предстояло сделать, было невозможно. Отказаться от надежды значило признать поражение. За стенами грохотали машины, били по слуху тормоза. Где-то лаяла охрипшая собака. Доносился приглушённый смех соседских детей, не отрывавшихся от игры. Звук будто из другого мира — того, в котором для них не было места. Эта холодная зима поставила крест на счастье двоих. Они просто не знали, что их ждёт. Не знали и…       — Мы не потянем и его. Ответ прозвучал со вздохом. Он смотрел в лицо жены — когда-то яркое, живое, а теперь ставшее похожим на потрёпанную маску. Изнурительная работа, каторжный труд, а в ответ — почти ничего. Неблагополучный район, где люди доживали свой век, не помышляя о потомстве. Кто мог — уже уехал.       — Оставить обоих там — единственный выход. Она не хотела этого. Никогда. Даже в кошмарах не могла представить, что её руки разожмутся и… отпустят их в эту пропасть. Горло мужчины сдавило, но он продолжал:       — Минчжу мы ещё поднимем. Но Бэкхёна… Он не договорил. Не смог. В голове — бесчисленные квитанции, пугающие цифры, неоплаченные счета. Он старался не показывать слабости, но то, что сердце разрывается на части, было очевидно. Они не могли им ничего дать. Просто тогда — нет. Голодные вечера с чашкой риса на четверых? Учёба, где учителя плевали на детей без денег даже на учебники?.. «Ты и сама понимаешь, что мы еле сводим концы с концами…» — он смотрел ей в глаза, и она, будто прочитав мысли, сухо ответила:       — Знаю. Со вздохом она запустила руки в волнистые волосы, пытаясь найти выход без таких жертв. Она не хотела бросать детей, но долги и нищета не оставляли выбора. Сигаретный дым жёг лёгкие. Но это было ничто по сравнению с внутренней болью. Они не могли дать ни образования, ни достойной работы, ни счастливого будущего — даже разорвавшись на части. Время было против них. Из налоговой приходили снова и снова, требуя возместить долги. Бездушные глаза, бумаги, цифры… Угрозы, страх… Они отдали всё — молодость, покой, здоровье. Но этого не хватало. Лучшее, на что ещё можно было надеяться, никак не хотело случаться. Она снова сделала затяжку. Глубокую. Словно пытаясь вдохнуть вместо дыма ту самую надежду, которой для них больше не существовало. Сигареты не лечили. Не приносили облегчения. Она понимала — все желания несбыточны. На языке — вкус горечи и пепла. Сожжённой жизни — их собственной и их детей.       — Ты снова много куришь. Голос прозвучал устало. Мужчина смотрел на жену, чувствуя, что та, кого он так любил, давно исчезла. Осталась лишь бледная тень — выцветшая фотография той беззаботной женщины, чья улыбка когда-то очаровала его. Да и сам он уже не был тем счастливчиком… Жутко хотелось выпить. Забыться. Но что это изменило бы? Ничего.

«Ненавидьте нас. Проклинайте. Только выживите. Будьте счастливее нас».

Пока город спал под рокот моторов, они обнялись, пытаясь найти утешение в последней нежности. Их надежда рухнула. А за дверью стояла Минчжу. И её вера тоже рассыпалась в прах. Шестнадцать лет. Всего лишь. Но она уже понимала — завтра её мир перестанет существовать. Она ничего не сможет изменить. Не хотелось верить услышанному. Нет. Но… А Бэкхён? Что будет с её маленьким братом? Ей было шестнадцать, он — гораздо младше. Она задрожала. Не от холода из форточки, а от другого — от страха перед будущим. Перед тем, что ждало их впереди.       — Я знаю. Можете не объяснять. Спокойная улыбка. Слишком ровный голос. Словно конец уже наступил.       — Я всё слышала. Бэкхён играл во дворе. Не подозревая, что это его последний вечер дома. Последний, когда у него ещё есть семья. Мать открыла рот. И не смогла ничего сказать. Ни слова. Произнести «прости»? Будто это что-то изменило бы. Родителям было больно смотреть в глаза правде. Их детям — в будущее. Так кому же больнее? Тем, кого скоро оставят, лишив всего дорогого, или тем, кто оставляет самое дорогое навсегда?

Кому же больнее?..

***

Дни стали серыми именно тогда — когда ноги переступили порог детского дома. Когда на них посмотрели дети и взрослые. Без сочувствия. Без интереса. Просто. А тогда… Бэкхён резвился на улице с мальчишками. А его сестра изо всех сил старалась не заплакать, хотя ей казалось, что за эту неделю она вообще перестала что-либо чувствовать. Неделю родители не решались сказать детям о своём решении. Семь дней убийственного ожидания, мучительной тишины перед приговором: детский дом. Ночи девушки стали чернее прежних. Каждый раз в темноте она думала о том, что ждало их там, за дверями нового «дома». А женщина тем временем улыбнулась — сама не понимая зачем. Улыбаться было нечему. Это было похоже на отчаянное бессилие. Из неё будто выкачали все чувства. Хотелось только смеяться до боли в лёгких, до хрипа, чтобы в итоге задохнуться и умереть здесь же, забыв, что они оставляют своих детей, что не смогли дать им ничего.       — Это единственный выход, Минчжу. Ты видишь, в каких условиях мы живём, — его лицо было хмурым, обречённым. — Мы не хотим вас оставлять, пойми. Но…       — Я понимаю, — улыбка, когда к горлу подкатывает ком. Мать видела состояние дочери и, не в силах сдержаться, встала и обняла её, гладя по голове и просто плача.       — Мы не хотим… — она прижимала к себе девушку, не зная, что сказать дальше. — Но обстоятельства… Когда-нибудь мы вернёмся за вами. «Когда-нибудь» всегда означало «никогда». Это знали все.       — Я всё понимаю. Я сама скажу Бэкхёну. Девушка разрыдалась. Беззвучно. Слёзы текли по щекам, их было не остановить. Впервые ей стало так больно. Она не хотела этого показывать, но ничего не могла поделать. В ушах звенело. Всё это сон… Разве нет? Нет. Казалось, ничто не заглушит эту адскую боль.       — Минчжу. Ты ведь знаешь, что мы вас любим? Больше жизни… Губы женщины дрожали. Казалось, она постарела на десять лет в одно мгновение. Из глаз ушла жизнь, в одну секунду (и навсегда) она перестала чувствовать себя живой. Говоря дочери такое… жива ли она ещё? Свет внутри погас.       — Любим и не хотим отпускать, но… Слова застряли в горле — колючий ком невысказанной боли.       — Не плачь, мама… — девушка улыбнулась. И в её улыбке была пустота. Материнскую боль не облегчить. Ничего не изменить. «Так будет лучше…» — последнее, что смогла выдавить из себя разбитая горем женщина, понимая, что причиняет боль и себе, и детям, что ломает им жизнь, что лишает детства, которое они всё равно не смогли бы дать. Ложь. «Так будет лучше». Конечно, будет лучше…

***

Город засыпал. Ночь медленно закрывала двери домов, пряча людей под одеялами и уводя в сон. Лишь изредка рокот машин нарушал тишину — полуночники или страдальцы от бессонницы бродили по улицам, перешёптываясь о прошедшем дне. В их доме стояла густая, почти осязаемая тишина. Только из серых закоулков двора иногда доносились чьи-то сдавленные мольбы… Девушке тоже хотелось молиться. Это были последние часы там. Последняя ночь дома. В месте, где они выросли и где выжили.       — Так будет лучше, — то ли улыбка, то ли усмешка… Она сама не поняла, что исказило её лицо. Без интонации. Без всего. Вот и всё. Конец. Она знала, что лучше не будет, но изменить что-либо была не в силах… Потом — порог детского дома. Ожидание. Скрипучие двери. Запах чужих, запертых там жизней. В её руке — маленькая ладонь Бэкхёна. Она не отпустит её. Не имеет права. А Бэкхён ещё не понимал до конца, что происходит. «Когда мама с папой вернутся за нами? Они скоро приедут?..» — и девушка стискивала зубы. Потому что знала: рядом их больше не будет. И этой правде придётся смотреть в лицо.       — Всё будет хорошо, Бэкхён, — улыбнулась она. Слабо. Как смогла. Ещё не зная, что её брат станет для неё смыслом жизни на следующие несколько лет. Бэкхёну было уже девять, но он был таким хрупким и маленьким с виду… Она должна была его защитить. «Всё обязательно будет хорошо…» — и Бэкхён старался верить, но, глядя на двери детского дома, он чувствовал, как вера тихо трескается, и, оборачиваясь назад, смотря на своё прошлое и детство дома, он видел родителей, которые даже не успели попрощаться. Они — за спиной. Её лицо — залито слезами. Его кулаки — сжаты до побеления костяшек. Их сына и дочери больше не будет в их жизни. Они всё разрушили. И предчувствие, что они с сестрой так и не обретут светлого будущего, грызло всё внутри него. И попрощаться — не сумели. Молча. Не веря. Не смогли.

***

Последняя ночь дома осталась лишь в воспоминаниях. Бэкхён отдал бы всё, чтобы вернуться в прошлое хотя бы на минуту. Детский дом встретил их безмолвно. Дети перешёптывались, показывали пальцами на новичков, кто-то тихо смеялся, кто-то качал головой, а кто-то ухмылялся — и от этих ухмылок становилось жутко. По коже ползли мурашки, и Бэкхёну захотелось исчезнуть отсюда. Из этого места, из этого мира. Из этой жизни. Девушка молча оглядывалась. Она отмечала про себя, что место вроде бы неплохое — жить там, наверное, можно. Хотя в глубине души до последнего теплилась надежда, что всё происходящее — сон, и скоро они вернутся домой. Домой… «Так будет лучше», — мелькнуло в голове, и она горько вздохнула, понимая, что этого не случится. Её брат тоже всё понимал, разглядывая стены, которые должны были стать им родными. Взрослые возились с документами, что-то подписывали. Кто-то из детей играл, кто-то читал, а некоторые просто смотрели в потолок — казалось, мечтали. О чём?.. Бэкхён уловил шёпот девочки метрах в пяти от себя. Примерно его ровесницы. Она держала в руках маленькую обезглавленную куклу и тихо хихикала, глядя на неё странными, нечитаемыми глазами. Через мгновение он разобрал её шёпот:       — Я дома. Я дома. Я дома… Фраза — без конца. Вечный кошмар. Девочка качалась из стороны в сторону, смотрела на куклу и… хруст. Кукла лишилась руки. Девочка засмеялась — нездорово, срывающимся смехом. Головы тоже не было. Она лежала отброшенной в сторону. Все вокруг делали вид, что ничего не происходит. А громкий, истеричный хохот уже глушил его, звенел в ушах. Это был не их новый дом. Это был их конец. Девочку увели под руки. И никто не обратил на это особого внимания — казалось, подобное там было в порядке вещей. Родители тоже не заметили происходящего, увлечённые оформлением документов. Хах… В тот момент, когда они подписывали бумаги, девушка позвала брата к себе. Он понимал: видит их в последний раз. В последний раз видит людей, подаривших ему жизнь. Домой он больше не вернётся. Теперь этот дом — здесь.

«Я дома. Я дома. Я дома…»

Чёртов голос крутился в голове, и Бэкхён повернул голову в сторону места, куда увели бедняжку. Кажется, он слышал плач оттуда. Из той самой тёмной комнаты, дверь в которую не была плотно закрыта. Он пригляделся и увидел нечто… странное. Та самая девочка сидела на стуле, в почти что полной темноте, и, кажется, рисовала что-то. Рядом с ней стояла пара взрослых… воспитателей? В руках девочки была чёрная ручка, а в глазах не было слёз. Они остались на щеках. Она не рисовала… Что-то писала. Писала…

«Я дома. Я дома. Я дома…»

В одну секунду она перестала делать это. Резко остановившись, подняла голову. Вспомнилось…

      — Я не собиралась рожать её! Это ты настоял на том, чтобы оставить эту дрянь! — а потом долгое, мучительное молчание.

Молчание и фраза:

— Увези её, — фраза, которая привела девочку домой. В её новый дом.

Это был её приговор.       — Я дома… — она продолжала шептать это, как заклинание, но тут снова остановилась. На секунду замолчав, она резко повернула голову и посмотрела… в сторону Бэкхёна. И по его спине тут же пробежал холодок. Глаза… Пустые глаза. Глаза ребёнка, навсегда потерявшего родителей и дом. Глаза человека, не нужного тем людям, что подарили ему жизнь. Подарили, сделав её проклятием… В её руках — всё та же кукла, подаренная родителями на её последний день рождения. Второй руки больше не было. Пустые глаза. Мёртвые… Бэкхён ощутил ужас, сжимающий внутренности. Они не должны были там оставаться. Там не безопасно… Девочка смотрела… На него. И тут — улыбка. Жуткая. Широкая. Недетская. Бэкхён отпрянул. Сестра успела придержать его, чтобы не завалился. У неё не было вопросов. Она видела, что девочка не в себе… «С документами всё, нам пора». Перед глазами Бэкхёна была эта девочка и её глаза… Новоприбывших представили ребятам. Кто-то кисло улыбнулся, но даже не состроил радостное лицо. Кто-то оскалился. А один из мальчишек постарше вовсе провёл пальцем по горлу.       — Я дома… — повторил Бэкхён фразу, крутящуюся в голове, повернувшись туда, где была та самая комната. Перед глазами до сих пор стоял образ несчастной девочки. Девочки, которую он почему-то больше никогда не видел. Девушке захотелось заплакать. Потому что это будет ад. Настоящий. В реальной жизни.

«Дома…»