Плачущие небеса

      — Как они там?.. — голос нарушил ночную тишину. Женщина поднялась с постели и уставилась в окно, смотря на редкие проезжающие автомобили. На часах три часа ночи. А её сердце болит.       Машины проезжали одна за другой, и этой женщине хотелось побежать под одну из них. Сердце болело. Болело и болело, и не давало ей спать ночами. И мужчина, что с ней уже так долго, тоже не мог спать ночами. Подходя к ней со спины, он обнимал её хрупкие плечи и что-то успокаивающе шептал ей на ухо, стараясь успокоить и её, и себя самого:       — У них всё хорошо, — говорил он, едва веря своим словам, — всё хорошо… — и они курили. Бессонными ночами, просто сидели у окна и смотрели друг на друга, выпуская клубы дыма в шорохи ночи. И сердце болело. Болело… Так сильно болело… — У них всё хорошо… — убеждали самих себя, питая себя хрупкой надеждой на то, что всё так и есть. Хотя сердце чувствовало, что всё не так. — Хорошо…       — Молодчина, Минчжу…

***

Она была такой уже многие недели. Дни стали адом, ночи — темнее всех, что были ранее. Никто не видел, никто не замечал — значит, не поверил бы. Девушка видела взгляды тех, кто должен был дарить детям без семьи любовь и заботу. Она ловила их на себе, но в глазах этих людей была лишь ненависть, желание причинить боль, развлечься, уничтожить нормальную жизнь даже малышам. Ведь взгляды некоторых детей говорили о многом… Порой дети исчезали. Пропадали — будто так и надо, будто так и должно быть. И никто, вроде бы, не искал их. Были и исчезли — что с того, верно? Каждый в доме боялся, что он исчезнет следующим. Бэкхён учился, старался изо всех сил получать хорошие отметки и радовать сестру, и вроде бы получалось. Он заставлял улыбки появляться на её лице — такие редкие улыбки… Порой ночью они просились в туалет, предварительно договариваясь о времени. Встречались и просто стояли друг с другом, крепко обнимая. Девушка тихо плакала, а маленький Бэкхён, которому пришлось слишком быстро повзрослеть, успокаивающе гладил её по голове, пытаясь унять боль.       — Всё будет хорошо, мы убежим, — он улыбался, пытался приободрить, вселить надежду, но не получалось. Ведь он сам знал: побег — это просто немыслимо. — Скоро всё закончится…       — Каждый раз… — ей было некому рассказать. Было стыдно, до ужаса стыдно, но она не могла держать это в себе больше. — Это больно… Я едва могу ходить… — она сдвинула ноги плотнее, словно на автомате, боясь чего-то, хотя здесь была только с братом и никого больше. — Мы должны держаться, да?.. — до этого она никогда не позволяла себе показать слёзы перед братом. Ведь она была сильной. Она должна была быть сильной. — Прости… — она утирала их руками, тихо шмыгая носом и очень сильно боясь, что их кто-нибудь услышит, а потом накажет за такие ночные «прогулки». — Я не должна… — что она не должна? Жаловаться? Да, не должна. Она обязана была быть сильной ради брата. Бэкхён… Она должна была стерпеть всё… Ведь он верил в неё.       — Не извиняйся, — сердце болело, как же оно болело. Словно кислотой облитое, оно ныло и ныло, разрывалось от нескончаемой боли, которой с каждой ночью становилось всё больше. — Всё будет лучше. Будет лучше, будет… Вместе с каждым рассветом приходила надежда на то, что всё действительно станет лучше, что станет легче дышать, но она уходила вместе с закатом, и новая ночь всегда больно ударяла реальностью, ударяла правдой. Правдой о том, что жизнь надежды не исполняет. А дети пропадали. Без следа исчезали. Кого-то отругали, кто-то не угодил — и этот «кто-то» загадочно пропадал. Бэкхёну казалось ночами, что он слышит их крики. Радость мальчик чувствовал лишь тогда, когда люди приходили забирать детей в новый, настоящий дом. Часто они приходили в комнату, где были все бездомные, чтобы вывести понравившегося ребёнка лично. И тогда, в этот самый момент, Бэкхён успевал ловить взглядом вид из дверей: улица, серый асфальт, грязные лужи… И даже это казалось ему красивым. Порой ему хотелось ринуться туда, выбежать из этого ада хоть на минуту, вдохнуть уличный воздух полной грудью и представить, что он свободен. От всего: от контроля, от этих людей, от самого себя. Очень хотелось, но едва он решался бежать, как дверь резко закрывалась, и взгляды следивших за всеми детьми людей давали понять Бэкхёну, что надежда должна умереть. Очередной вечер, очередные усталые вздохи детей, новые мысли о том, что они обязательно сбегут, и моментальное разрушение веры в это. Сестры не было. И Бэкхён знал, где его сестра. Знал, с кем она. Знал — и ему хотелось уберечь, увести её из этого страшного места… Но он не мог. Не потому, что боялся. А потому, что это ничего бы не изменило. «Всё в порядке…» — чёртова фраза, которая не несла за собой ни капли правды. Фраза, вертящаяся в голове на протяжении всех страшных десятков минут, пока сестры не было рядом. Она скребла по черепной коробке болью, и Бэкхёну хотелось вспороть себе живот от осознания того, что он ничем не может помочь. Ничем. Ничем… Мечты о друзьях здесь, о близких людях с каждой новой ночью становились всё более несбыточными. Казалось, прошлой ночью всё было чуть реальнее, чем сегодня. И каждая минута приносила в сердце боль. Боль, только её… А ведь это было только начало их жизни. Начало жизненного пути. Бэкхён знал, что ему придётся много вынести, взрослея, но не предполагал, что так много свалится на его плечи. И он понимал: это только начало. Понимал и осознавал, что дальше будет только хуже. Каждый день он готовился к чему-то плохому, каждый день натягивал на лицо улыбку, потому что воспитательский персонал говорил улыбаться. Он не мог не повиноваться, потому что не сделать этого нельзя — иначе… Иначе ты лишишься еды на многие дни. Иначе отправишься в страшную тёмную комнату, откуда и доносились ночами тихие стоны, полные боли, которые не давали детям уснуть. Иначе можешь просто исчезнуть. Внезапно пропасть. И никто не будет искать. Никто не будет проверять. Ни одна душа не узнает о том, что ты был здесь, в этом доме, ни одно сердце не узнает, что ты перенёс здесь… Почему? Потому что так надо.       — Так надо… — слова, запомнившиеся очень хорошо. Слова, что сорвались с губ того самого человека, который так часто уводил её куда-то. Его взгляд заставлял покрываться мурашками, и Бэкхён старался выглядеть внушительным, тем, кто сможет защитить, но все знали, кто здесь главный.       — Мы выдержим, — говорили они друг другу, сидя напротив друг друга, делая вид, что читают какую-то важную литературу. Пока они рядом, всё получится. Всё выдержат. Всё образуется. — Мы выдержим… Мы выдержим.