Плачущие небеса

      — Мы сможем сбежать, — Минчжу шептала это как заклинание, надеясь, что никто не услышит её.       Сегодня была спокойная ночь, ночь, когда её не трогали. Возможно, у Тао появились какие-то дела, и он решил устроить девушке своеобразные «каникулы». Бэкхён не верил, Бэкхён перестал верить, хотя в нём ещё что-то шептало о том, что он желает исполнения этих несбыточных мечт. Мальчишке прошлой ночью нанесли приличный удар, так что голова ныла даже на следующую. Бэк уже смыл кровь, которая успела показаться вчера (он не понимал, с какой силой нужно было нанести удар ладонью, просто ладонью, чтобы всё дошло аж до крови).       В висках что-то бешено стучало, сердце било о рёбра, и Бёну казалось, что он вот-вот умрёт.       — Сможем сбежать. — Он повторял это тихо, то ли усмехаясь, то ли стараясь убедить себя в том, что всё получится, хотя заранее знал итог. — Сбежать… — поднося сигарету, он вдыхал губительный дым и уничтожал лёгкие, в глубине души надеясь, что однажды он его уничтожит, потому что жить так — слишком тяжело.       На этот раз дождя не было. Был лишь сильнейший ветер, и Минчжу хотелось, чтобы он унёс всю их боль отсюда и их самих. Чтобы он унёс все воспоминания и заставил забыть обо всём плохом, что они переживают здесь, о всём том, что заставило их вылезти из детских штанишек слишком рано. Ветер выл и выл, и этим людям, которые не были уверены в том, выдержат ли ещё ударов от жизни, казалось, что он оглушает их.       — Я больше не смотрю на небо. Бэкхён сказал это негромко. Минчжу повернулась к нему:       — Почему? Он усмехнулся уголком губ.       — Раньше смотрел постоянно. Думал, что однажды выберусь отсюда. Что стану кем-то. Замолчал. А потом сказал простое:       — Теперь — не хочется. Вспоминая о шрамах на рукаве. После битвы с самим собой. Не было гордости. Лишь бесконечный стыд.        Подтянул рукав. Минчжу увидела. И отвела взгляд.       — Эти шрамы ведь не делают меня сильнее, правда? В его голосе не было жалости к себе. Только усталость. Усталость человека, который слишком долго проигрывает. Минчжу придвинулась ближе и обняла его за плечи.       — Мы выдержим это. Сигарета выпала из чужих рук. Несколько секунд Бэкхён сопротивлялся. Потом всё-таки уткнулся лбом ей в плечо. Не потому что хотел пожаловаться. Просто устал. До невозможности устал.       Бэкхёну хотелось быть мужчиной, хотелось быть тем, кто станет защитой для сестры, кто сможет стать героем, который поможет самому дорогому человеку справиться со всеми ужасами жизни, не утонув при этом в них самому. Хотелось быть тем, в чьё плечо Минчжу сможет зарыдать и сказать, как ей плохо, и в ответ он бы говорил ей, что всё наладится… Но сейчас именно её хрупкие плечи обнимал сам Бён, который на несколько минут почувствовал себя натуральным слабаком, который не сможет ничего сделать, чтобы жизнь стала лучше. Бэкхён не плакал, нет. Бэкхён ведь мужчина. Уже стал мужчиной. А они никогда не плачут.       Только небо из зашторенных окон заставляло хотеть жить, заставляло верить в то, что этим людям есть, ради чего дышать, исключая самих себя. Они должны жить. Жить, или выживать, вопрос второй. Но должны.       — Мы выдержим это, — тихо сказала Минчжу. Бэкхён ничего не ответил. Он хотел возразить. Хотел сказать, что они уже проиграли. Но вместо этого только крепче сжал зубы. Потому что если сейчас перестанет верить даже она — у них не останется ничего.