Сквозь года

      Путешествие автостопом — главная мечта любого бедного подростка. Самоуверенность, дух бунтарства, стремление обрести самостоятельность и раскрыть границы своих возможностей — именно это движет Полом, когда он, собирающийся покорить половину Европы 17-летний пацан, собирает чемодан под крики отца. Ему не терпится знакомиться с новыми людьми, играть музыку на улицах неизвестных городов, делить с Джоном всё и не делить Джона ни с кем. Однако Джон… он всегда на шаг впереди. Пол не сразу, но понимает, что поездка означает для друга возможность остаться с ним наедине, не скрываться и не прятаться, не злиться и не ревновать.       Пол ощущает едкое удовольствие, вспоминая выходки Джона в Гамбурге. Он не собирается никому об этом рассказывать, но Джон Леннон не раз влетал к нему в комнату, когда Пол развлекался там с девчонками. Когда парень впервые выкинул этот фокус, Маккартни даже ноги Герде (Грете?) развести не успел. Придурок Леннон просто влетел и начал резать ножницами оставленные на полу одежды девушки. Пол просто смотрел на эту сцену и не представлял, как вести себя. Грета (Герда?) оказалась расторопней: она подскочила, вырывая оставшиеся клочки из рук ебанутого англичанина. Пока немка одевалась, мешая английские возмущения с немецкими матами, Пол пялился на Джона снизу вверх нечитаемым взглядом. Девушка вылетела из комнаты почти вслед за Ленноном.       А потом это повторилось с Ирмой, Амалией, Хайди… Парень не был уверен, что представление повторится и со второй девушкой, но когда Джон вытворил всё то же самое, Пол понял, что может играть в эту игру вечно. И он наигрался в неё, когда Джон вместо сцен ревности стал занимать комнату раньше Пола. Только вот у оного не хватало смелости и безрассудства, чтобы врываться к нему посреди секса, поэтому Пол просто шёл и напивался до тех пор, пока Джон не забирал его из бара. Можно ли было считать это победой?       Пол выглядывает в окно и видит своего единственного спутника на ближайшие недели.       Он уверен, лучшие недели в его жизни. ***       Сколько бы лет не прошло, воспоминания об этой поездке не гасли в его памяти. Иногда ему казалось, что он уже многое забыл, но стоило прикоснуться к самым ярким из воспоминаний о Париже, как мелочи со страшной скоростью всплывали в его старой голове.       Они были слишком ленивы, чтобы обременять себя попутками, это было очевидно, но Джон сказал: «Поехали!», и Пол согласился, не подумав даже, доверившись сходу. Джон каким-то образом умудрялся думать за них двоих. А Пол? Ему приходилось заботиться о двоих.       Наверное, слишком занятый защитой Джона от людей, он забыл подумать, как часто тот вёл двойные игры. Пол так и не спросил у него, планировал ли Джон остановиться в Париже или они на самом деле просто не дотянули до Барселоны, однако ему казалось, что ответ на этот вопрос он и без того знает. Хитрый Джон Леннон.       Первым делом они заехали к двоюродной сестре Пола в Райд*. Сейчас это кажется Полу ненужным визитом, ничего не значащим, а тогда… Господи, они оба так переживали, вообразив, что это настоящий второй шанс на знакомство с семьёй. Первый-то бухой Леннон проебал, когда только попался Маккартни старшему на глаза. И он почти провалил второй шанс, едва ли не выебав Пола в гостевой спальне его сестры. Спасибо Господи, хоть рот ему зажать догадался. Но в итоге они ничего не провалили: ни Бетт, ни её муж Майк не изменили своего одобрительного отношения к Джону. Пол был бы счастлив, прими его отец Леннона так же, но, пожалуй, он хотел слишком многого.       В Париже они были лишь проездом, когда на утро после ночи в квартире Юргена** Джон сказал ему: «Давай останемся?» Джон не сказал, но мысль витала между ними: только здесь они смогут насладиться друг другом, только в городе, где фрики считаются нормальными, а нормальные — фриками. И Пол поддержал его, как всегда. *Несколько лет спустя словосочетание «ticket to Ryde» (билет до Райда) вылилось в каламбур «ticket to ride» (билет для поездки) в их одноимённой песне. **Знакомый из Гамбурга, у которого они остались в первую ночь и который выстриг им их знаменитые стрижки. ***       — Хочешь чего-нибудь? — спрашивает Джон, когда они останавливаются около небольшого кафе с, конечно же, французским названием. Это же Франция. И её не спутаешь ни с чем в мире. Здесь так легко и свободно, что Пол едва не берёт Джона за руку, когда они гуляют по улицам и слушают нищих музыкантов. Таких же музыкантов, как они.       Вместо этого он хватает его за всё что угодно, когда видит… ну да, всё что угодно.       — Не знаю, может, банановый коктейль.       — Сколько?       Пол смотрит на друга, как на полоумного. «В смысле сколько? Что за глупый вопрос?» — думается ему поначалу, а после какой-то тумблер, отвечающий за игривость, щёлкает в нём, и он говорит:       — Два.       Джон спокойно кивает.       — То есть три.       — Хорошо.       — Нет, пять!       Вот так и выходит, что Пол, как дурак, сидит с пятью банановыми коктейлями, а Джон пьёт свой чай и, пожалуй, для остальных выглядит, словно нет ничего странного в ситуации, но Пол знает каждое выражение его глаз, он видит веселье в них и сам заряжается этим.       Через десять минут он не выдерживает:       — Джонни, я больше не могу, — говорит Пол, откидываясь на спинку стульчика.       — Мистер Маккартни, осильте, пожалуйста, свой заказ.       — Джон…       — Если я привезу тебя домой тоньше, чем ты был, старик Джим оторвёт мне член, а нам бы этого не хотелось.       Пол, не думая даже, озирается по сторонам.       — Джон.       Но смелому и отчаянному Джону Леннону замечания Пола ни по чём.       — Макка, успокойся. Я вчера видел, как один педик сосёт другому за мусорными баками. — Лицо Джона даже не кривится на этой фразе, будто упоминания о геях никогда не заставляли его испытывать дискомфорт. «Будто он упрямо чеканит свой образ в остальное время», — думается Полу. — Здесь никто ничему не удивляется. Расслабься и получай удовольствие, пока нас не захватила мировая популярность.       Он игриво подмигивает ему и отпивает пресловутый банановый коктейль, не представляя, насколько прав. ***       Кровать в их маленьком номере маленькая и неудобная — у Пола совершенно не получается заснуть на ней, поэтому этот плохиш с огромным сердцем затаскивает его сверху на себя.       Ночь в Париже холодная, но сам номер отапливается до отметки Майами по шкале филиалов ада на Земле — в лёгкие на вдохе попадает, кажется, горячая вода, а не воздух. Они с Джоном мокрые, как крысы, но эта крыса под ним не собирается бежать с тонущего корабля.       Интересно, что скажет Синтия, сообщи ей Пол, что её парень может целовать не с целью уложить кого-то горизонтально, а обниматься не до и не после — вместо секса? Закричит, застынет, заплачет? О, его бы удовлетворил любой из вариантов, где в конце она оставляет этого придурка на Пола.       — Что? — шёпот Джона хлёстко раздаётся в тесной комнатке.       Оказывается, Пол хихикнул.       Господи Иисусе, у него с этим Ленноном вагина на месте яиц вырастет.       Пол целует его куда-то в плечо — просто так — и проваливается в сон. Джон не может заснуть ещё полночи. ***       Они с Джоном всё же умудряются выделиться в этом городе психов. И чем — причёсками! Рок-н-ролл, кажется, не сумел доплыть до Парижа, как и любая другая человеческая тенденция. Что за удивительное место.       Вместо замысловатых укладок во славу Элвиса и Ричарда парни носят какие-то горшки, и Джон, человек-рок, человек-мудак, человек «Либо слушайте меня, либо проваливайте нахуй», тот самый его Джон говорит: «Юрген, выстриги нам такой же стульчак, как тот, что ты носишь на голове».       — Ну не знаю, я никогда никого не стриг.       Пускай голос его звучит неуверенно, внутри он уже покорён обаянием Леннона и готов ему Эйфелеву башню на голове выстричь. Пол такой же — смотрит на Джона с недоверием, а про себя уже согласился на всё.       В конце концов, это просто ещё одна вещь, что объединит их.       …и сделает Пола похожим на маленького милого пацанёнка.       — Юрген, ну разве он не та ещё штучка, мой крольчонок, м?* — Джон ухмыляется, по-братски хлопает знакомого по спине, но в глазах его застыло странное выражение, не присущее этому прищуру вовсе.       — На тебя посмотрим. — Едва возмущается Пол и чувствует, что глупые лёгкие застыли.       Но чёрта-с-два Леннон будет выглядеть, как нежная фиалка. Он похож на старого моряка, чьи пальцы усыпаны мелкими шрамами, на узника, что только вышел и готов вернуться к прежнему образу жизни, на вышибалу у дверей клуба с сомнительной репутацией. Пол в самом деле не представляет, в какой ситуации чёртов Джон будет выглядеть нежно.       — Все французские сучки мои. — Он щурится, глядя в зеркало.       — Они страшные, — вздыхает Юрген.       — Не страшнее английских, — отмахивается Джон и кидает зеркало на диван. — Хотя знаю я и красивых английских сучек. Да, Макка?       Джон подмигивает ему так, что Пол уверен — сейчас Юрген поймёт, какого рода у них отношения и о каких сучках разглагольствует Леннон. Иногда Полу кажется, что пресловутый бэдбой просто любит, когда он распахивает свои огромные глаза ещё больше, вот и донимает его без конца. Или это флирт. Или что это?       — Ага. Дот, например, — сдержанно отвечает он, и теперь в лице меняется сам Джон. Ухмылка, блеск в глазах, гордо поднятый подбородок — всё это стирается, не оставляя ни эмоции на прекрасном лице, стоит Полу заговорить о своей девушке. Если бы чувство, что рождается в его животе в этот момент, можно было синтезировать, он давно бы снаркоманился. — Юрген, как мы можем тебя отблагодарить?       Они идут в бар, спрашивая по дороге у местных проституток: «Avez-vous une hotel pour la nuit?»**, выпивают галлон пива — настолько лёгкого, что они перестают его пить от безнадёжности. Или, может, не настолько лёгкого, раз Джон утягивает Пола танцевать ему одному известный танец. Но это действие, по крайней мере, предусматривает руки Джона на нём, его смех и непослушные ноги — он ведь ужасный танцор, его Джон, но такой красивый и совсем, полностью его. Да, есть Синтия, Стюарт и куча девчонок, что побывает в его постели. Но никто из них не побывает в его сердце.       Когда вспышка фотоаппарата Юргена освещает бар, Пол обнаруживает себя прижимающимся к Джону и безотрывно смотрящим в его глаза. Из бара они сматываются быстрее Юргена.       Холодный воздух помогает алкоголю освободить молодые организмы, но Пол чувствует себя всё таким же пьяным — шутка ли?       Джон выпрашивает «какую-нибудь романтическую хуету» у коменданта, и они едва не взлетают по лестнице в номер. Два парня берут пластинку с романтической музыкой и бегут в комнату с одной кроватью — о чём можно подумать, кроме очевидного? Однако комендант не роняет ни звука.       Игла выбивает с пластмассы французскую слезливую песенку, что неудивительно — а Пол всё равно удивляется. Странное это место: с культурным комендантом, с песней на мурчащем языке, с ласкающими глазами Джона. Юноша едва различает силуэты в свете полной луны, поэтому это внезапно для него — то, как быстро и легко друг находит его в тёмной комнате. Его пальцы осторожно касаются кисти Пола, не желая давить на него. Совсем не так, как с девчонками, которых привычно брать напором.       — Потанцуешь со мной?       Джон уже так близко, что у Пола бы и не вышло отказать ему, чувствуя дыхание на своих губах, видя просящий взгляд, слыша, как исчезает из голоса хлёсткость. Диафрагма словно поднимается до самой шеи, не помогая, а мешая ему вздохнуть или заговорить, потому Пол лишь кивает.       Пол вздрагивает и краснеет сам от своей реакции: юноша и не заметил, что ладони Джона лежали на его спине всё время, и вздрогнул он, стоило тому сжать их, поддаваясь эмоциям. Одним мягким движением, словно Пол — гитара, он ведёт твёрдой рукой по его животу, груди, плечу и наконец находит ладонь. Они сжимают друг друга в руках, поглаживая пальцами и мешая друг другу, двигаются медленно и столько интимно, как ни у одного из них не было ни с одной девушкой. «И не будет», — думает Пол, словно знает наперёд.       Губы Джона трогают его нос — здесь всё ещё темно и попасть в губы с первого раза не так просто, — но никто не смеётся над оплошностью. Только вдох Пола разносится в комнате. Секунду спустя его сменяет короткий стон в самые губы Джона. Он не медлит, не осторожничает, а ещё — не спешит, делая каждый поцелуй долгим, нежным, тягучим, как голос певца с пластинки. Полу хочется сцепить зубы и сжаться в комочек, только бы этот чёртов дементор перестал вытаскивать из него все эти эмоции, от которых его трясёт, а руки, забыв спросить мозг, цепляются за воротник рубашки. Джон лишь крепче сжимает ладони на рёбрах юноши, говорит ему всем телом: «Это нормально».       Пола на секунду выбрасывает из этого потока нежностей, он пытается отстраниться, только ничерта не получается — тянет обратно, стоит губам оторваться от Джоновых, и Пол сдаётся второй раз. Как только он ныряет обратно в объятия, руки Джона хватают его сильнее прежнего: «Положись на меня».       Пальцы юноши осторожничают, скользят по пуговицам рубашки. Петли её огромны, и пуговицы выскакивают из них при малейшем касании, словно всё это время им нужен был лишь повод. Пол не может остановиться, ведя и ведя дальше. Дойдя до конца, он наконец вскидывает взгляд на Джона, боясь — неизвестно чего, и тем не менее боясь. Джон берёт его ладонь в свою и любовно сжимает: «Ты делаешь всё правильно».       Пластинка режет густой воздух между ними, словно невидимый нож, отрезающий их друг от друга. Пол шарахается от Джона — в один момент, а в другой — он прижат к нему, и держат его мёртвой хваткой, жадно раскрывая рот языком. Джон сминает его губы и отпускает их с громким чмоком, его пальцы вцеплены в загривок, он не даёт Полу и секунды для глупых раздумий, сомнений, опасок. Он просто берёт и даёт то, что необходимо обоим. Поэтому где-то на краешке сознания Пол благодарен ему. Поэтому же он слабеет в его руках, а Джон… ну, Джон — это Джон, стоит ему почувствовать слабость Пола, и он незамедлительно пользуется этим: мелкими поцелуями спускается к шее, лижет солоноватую кожу под маленьким подбородком, всасывает нежную кожу шеи, потому что наконец-то можно. Здесь, за сотни километров от дома, можно всё. И Леннон пользуется этим: оставляет засосы, выдёргивает юношу из футболки без спроса, трогает там, где прикосновения смущают больше всего — пользует Пола, как ему хочется, а тот не может собрать реальность по кускам, только понимает, что они куда-то отступают. В следующий момент он уже летит на кровать, а Джон перед ним стаскивает одежду. Пол тянется к пуговице на своих штанах, но его бьют по рукам.       — Я хочу сделать это сам. — Вполголоса командует Джон, и будь Пол проклят, если у него не встал ещё больше.       К Полу он возвращается довольно быстро, раздевает его: снимая штаны, он целует коленки и ведёт мозолистыми руками по ногам, задевает потяжелевший член, оглаживает рёбра, а губы его тычутся повсюду и беспорядочно. Он гладит плечи, усыпает засосами юношеский живот, мнёт его бёдра, пока Пол не начинает дрожать от каждого прикосновения. Доходит до того, что он едва сдерживает стон, когда Джон дует ему на ушко. Всё плывёт, ощущения смешиваются в один экстаз, Пол забывает про Джона напрочь и вместе с тем не может о нём забыть.       Он слабо понимает, что его переворачивают на живот, и совершенно не против: он уже доверил этому придурку своё бедное маленькое сердечко, что уж говорить о длинном костлявом тельце.       Джон принимает это доверие и не плошает, не заходит дальше необходимого. И если руки его задерживаются на ямочках поясницы, если глаза не отлипают от изгиба тощих бёдер, если пальцы покалывает от желания смять белые ягодицы, то это полностью его проблема, не касающаяся Пола. Ему об этом знать не обязательно.       Пол чувствует, как лопаток касается плоская грудь, и ему становится ещё лучше, ведь Джон оказывается ещё ближе к нему, не просто касаясь заветных точек на его теле поочерёдно, а попросту превращая всё его тело в эрогенную зону. Но когда его, кхм, беззащитного места касается горячий член, он непроизвольно зажимается, покуда не чувствует, как Джон укусам проходится по его загривку, отвлекая от смущающих ощущений. Надо же, всю жизнь ему делали намёки на это и Пол уверенно раздавал тумаки за посягательства на свой зад, но стоило Леннону правильно надавить и погладить, как он наступает себе на горло.       С другой стороны, разве Джон не стоит того? Усилием воли Пол наконец выдыхает и расслабляется, взамен откидывает голову, чтобы поймать влажные губы своими. Пол выгибается, позволяя парню просунуть руку между ним и кроватью, сжать его член. Ему приходится прогнуться, чтобы дать больше пространство руке, и так ствол Джона укладывается ровёхонько между его половинками. Однако юноша не отодвигается, пускай и паникует. Он не хочет, чтобы Джон решил, будто Пол бежит от «них».       До него доносится сдавленное «Чёрт» и сразу после этого член у его отверстия дёргается. Пол дёргается следом, он шипит сквозь зубы и сам не знает: от удовольствия или от смущения. Он чувствует, как бёдра становятся влажными — так он понимает, насколько возбуждён парень над ним. Собственно, настолько, что его смазка действительно ощутимо пачкает ягодицы, но в основном расселину.       Пока Джон трётся об него, Пол трётся о его руку, так что всё честно и уже почти его не смущает. Или смущает. Он просто не замечает, потому что Джон вжимает его в постель всё сильнее и сильнее, дыхание над ухом становится тяжёлым, влажным — чертовски возбуждающим. Его рука вцеплена в изголовье, прямо рядом с лицом Пола, и в какой-то момент того едва не колотит от вида его сильных рук и от властных движений. Джон совсем не щадит его, но и не обращается как попало — лишь грубо доставляет удовольствием сразу обоим.       О том, что Джону нужно бы посодействовать, Пол думает, когда темп спадает, а им всё ещё хочется большего. Юноша отталкивает руку со своего члена и обхватывает его сам, давая Джону сосредоточиться на чём-то одном. И он сосредотачивается: хватает бедро Пола, проезжаясь ещё резче между его половинками, надавливая настолько сильно, в один момент Пол даже боится, что он сейчас окажется внутри. И от страха ли поджимаются пальцы на его ногах?       Большим пальцем Джон умудряется оттянуть в сторону правую ягодицу, и Полу приходится пережать член у основания, чтобы не кончить первым — настолько он оказывается чувствительным там. Он не знает, правильно ли это, чувствовать себя подобным образом, но пока Джон не даёт ему опомниться, он слывёт самым счастливым засранцем в Париже.       Пол поворачивает голову и словно заворожённый смотрит на раскрытые губы с испариной над верхней.       — Будь ты девкой, я бы уже давно тебе под корень загнал.       От этих слов Пола выгибает не хуже любой девки и стоны его звучат едва ли не слаще стонов гамбургских шлюх.       Внезапно тепло Джона пропадает. Пол, не успевая подумать, приподнимает бёдра в поисках парня, но находит только мягкий смешок и милостиво возвращающиеся на его бёдра руки. Он не видит, но догадывается, что Джон пошире развёл колени и теперь втирается в него, втрахивается, возвышаясь. С одной стороны, Пол наконец действительно чувствует себя одной из шлюх во французских закоулках, но с другой, ему охуенно. Так, как никогда не было. Джон за его спиной всё так же не позволяет себе лапать его задницу, только раздвигать половинки большими пальцами, держась, очевидно, из последних сил, и это подкупает, из-за этого Пол не может не доверять. Потому он себя отпускает, бесстыже гнёт спину и стонет наконец во всё горло. Джон отодвигается вновь и держит его раскрытым всего одной рукой, но только чтобы вслепую приставить головку к расселине и додрочить. Пола дважды просить не надо: он ускоряется сам, успевая ёрзать по головке Джона, забыв всякий стыд. А когда Джон наконец выплёскивается на его бёдра, он кончает вслед за ним.       Они лежат в тишине — Джон на нём — и никак не могут остыть. А Пол — ещё и прийти в себя. Наверное, это было к лучшему, потому что как только сознание вновь начинает работать, юношу топят стыд и страх, и он собирается столкнуть с себя Джона, чтобы поскорее смыть его сперму меж ягодиц, как над ухом раздаётся:       — Красивый мальчишка.*       «Такой уж красивый?» — кокетливо хочется спросить Полу, но произносит он лишь:       — Ты всегда будешь сопли после секса жевать?       — Заткнись.       Но в голосе слышится улыбка. *Есть видео — https://www.youtube.com/watch? v=SZ7w_yCrBy4, в нём Пол после смерти Джона слушает «Beautiful boy» — песню, посвящённую сыну Джона — Шону, и не может сдержать слёзы, а также говорит, что любит её переслушивать. Навряд ли отцовские чувства Джона или сам Шон вызывали в Поле море эмоций, это уж из области фантастики. Куда вероятней, что за этим стоит ласковое обращение, некогда использовавшееся к самому Полу, особенно если вспомнить все эти джоновские «Поли», «кролик», «малыш», «моя любовь» и т. д. **«Есть ли здесь, где остановиться на ночь?» — именно это спрашивали они по признанию Пола в одном из интервью. ***       Пол уже устал считать, сколькими постыдными вещами он занимался ради Джона. Однако раньше это как-то ограничивалось пространством между ними, а не…       Секс-шопом.       Он очень хочет вжаться в стеллажи, чтобы избавиться от взгляда продавщицы, но в то же время это плохая идея, потому что эти самые стеллажи забиты фаллосами. Ещё есть несколько вагин.       Ему физически необходимо вздохнуть, но вместо этого Пол задерживает дыхание, словно невинная — ага, в секс-шопе — продавщица самый настоящий Василиск и, стоит ему выдохнуть громче обычного, она… Что она? Хуями по лбу настучит?       Во всём этом нет никакого смысла. Во всём. Зачем он вообще пришёл сюда? Что хотел узнать? Что собирался найти? Это сумасшествие. Все эти вещи, что он делает ради Джона… Это перебор, серьёзно, это слишком. Но если он уйдёт сейчас… опять же: что? Что Джон ему сделает?       Что Джон сделает, если Пол откажется от их развлечений?       Расстроится, разъярится, разочаруется? Это возможно, но он не бросит Пола. Не так просто. Тогда какого чёрта Пол припёрся сюда?       Чёрт. Он пришёл сюда ради себя.       — Я могу помочь, милый. — Звучит глубокий, как у Эллы, голос сбоку как раз в тот момент, когда Пол готов поддаться панике.       Он поворачивает голову и видит перед собой чернокожую женщину с красивыми формами и большими тёмными глазами — продавщицу.       — С чем? — ляпает Пол.       — Ты мне скажи, — улыбается она.