Вспышка (Flash)

В этом мире больше не было справедливости.

      Бартон усмехнулся и выстрелил, полыхнула вспышка, раздался негромкий хлопок и человек в ста метрах от него упал мертвым. Он поднялся, отряхнулся ― не то чтобы его костюм могло спасти хоть что-то, но всё же, и подошел ближе. Брезгуя прикасаться к сталкеру, которого только что пристрелил, он перевернул его труп ногой. Оказалось, что сталкер был миловидной девочкой в потёртом камуфляжном костюме, у которой имелась татуировка стрелы на щеке.       ― Плохой знак, ― Бартон обшарил труп взглядом, взять было нечего, видимо, давно не бывала в ходках. А пряталась хорошо, ему пришлось повозиться, чтобы найти её. Кейт Бишоп, прозванная Стрелой, была отличным сталкером ― настолько отличным, что больше была не нужна. Бартон хмыкнул ещё раз и закинул винтовку на плечо. Ему предстояло добраться до города и получить свою награду за этот труп. Он наклонился, сдернул нашивку стрелы с её рукава и пошёл дальше своей дорогой.       В этом мире были такие, как он, кто выживал в любой ситуации, и такие, как она, кто не умел или не хотел этого делать. Бартона звали Вспышкой, потому что это единственное, что помнили о его делах. Один выстрел, но расстояния разные, лишь один точный выстрел в голову и тишина. Он работал беззвучно, выслеживал цель, если нужно было ― выбивал информацию о ней, а после ― приходил. Он был неизбежен, как та самая Вспышка после выстрела. Во главе их маленького государства стояли технические гении, которые иногда заказывали сталкеров, как коров на убой. Это была техническая война, законспирированная, скрытая ото всех, война, которая уносила жизни как с этой, так и с противоположной стороны. Сталкерам было, чем платить за услуги наёмников, а те не гнушались никаких дел. Больше не было кодекса чести. Какая честь, о чём вы? В этом мире не было справедливости, не было богов. Единственная твоя ценность ― это жизнь, но и она не стоила и гроша, если ты ничего не умел. Бартон, бывший циркач, вор, солдат, действующий наёмник, Бартон… многое умел. Например: приходить незаметно и уходить так же. Нашивка возвращала теплоту нагрудному карману, согревала грядущим выкупом, патронами, которые он получит на эти деньги. Бесконечный замкнутый круг…       Он пробирался медленно, города превратились в ловушки для торопыг, в городах больше не было безопасных мест. Если нужно было заночевать, то Бартон забивался в подвалы и ночевал среди крыс, ведь это было безопаснее, это был его шанс проснуться по утру. В городах орудовали одиночки, отчаявшиеся наёмники, попросту сумасшедшие. Ночами, среди бетона и искорёженного железа раздавались неистовые вопли тех, кто не успел унести ноги. Бартон видел эти ритуалы, лишенные всего человеческого, видел не раз и не два, и от этого всё ещё вздрагивал во снах. Поэтому он крался здесь, следил за тишиной, даже убрал фонарик, одно из самых ценных приобретений за последнее время, подальше. Он молча всматривался в темень перед собой, медленно выдыхал и делал осторожные шаги, стараясь не шуметь, стараясь рассчитать вес так, чтобы ничего под ним не хрустнуло.       Впереди наметился небольшой просвет. Девчонку он выследил поздно, намереваясь переночевать там, где найдет её, не рассчитал время. Она была в городе, как и многие сталкеры, пряталась среди развалин, умела выживать в условиях, непригодных для жизни. Бартон не раз видел тех, кто смирился и существовал. В просвете мелькнула тень, и он затаился, бесшумно вытащил нож и присел, пытаясь слиться с местностью. Светлые волосы были спрятаны под платком, лицо вымазано в саже, маскироваться он умел. Тень замерла, а потом двинулась в его сторону, почти не скрываясь. Бартон сместился в сторону, сливаясь со стеной, прячась в густой тени, которую она создавала. Мимо него прошел один из головорезов, прогремел железом и двинулся в обход территории. Бартон только чертыхнулся и выждал ещё пару минут, удостоверяясь, что больше тут никого нет. Ему нужно было найти укрытие и дождаться дня, но, в тот же момент, нужно было спешить, он не мог позволить себе остановок. За городом его ещё ждал перегон, который отделял все места, приближённые к Зоне.       Раньше здесь, в местах, где Зона соприкасалась с городом, было больше жизни, а потом из неё полезли мутанты, изменённые. Бартон скривился, вспоминая их. Он помнил приказ «Уничтожить» и войска, идущие на верную смерть. Что они могли противопоставить мифическим животным, с крыльями, неуязвимостью, ядом, от которого не было спасения? Они шли подыхать, не имеющие возможности сказать: «Нет», вынужденные пользоваться тем, что было создано человеком до момента появления Зон. А когда из них перестали лезть чудища, Зоны как будто закрылись, в них можно было попасть, но сложно было выбраться обратно. Они сжирали пространство и время, делая всё это одинаковым. Он как-то пытался разобраться, что к чему, но, по правде говоря, у него это не особо вышло. Но, в общих чертах, он понимал, что в Зону совались полные психи. Вскоре вокруг Зон образовалась некая территория отчуждения, эдакий тамбур, предохранитель. В полях между разрушенными городами сновали изменённые твари, то и дело кого-то убивая. Добраться сюда было не так просто, как казалось. Транспорт практически не использовался, всё чаще люди передвигались пешком, небольшими караванами, энергии было мало, её использовали только власть имущие.       Старк. Бартон даже мысленно произносил это имя так, словно выплёвывал его. Старк был как раз одним из тех, на кого катастрофа не повлияла практически никак. Он всё ещё был богачом, потому что в его груди теплился источник энергии, питающий несколько городов. И из-под его рук выходили технически совершенные вещи. Бартон его презирал, это был выкормыш богачей, мальчик не нюхавший пороху, мальчик, который играясь, приобрел себе реактор в груди. Бартон таких не любил.       Тем не менее, если он переживёт сегодняшнюю ночь, ему предстоит прийти на аудиенцию. Она была назначена за полгода до этого, Бартон уже было забыл о ней, когда на одной из последних стоянок услышал, что Старк где-то в Чикаго. Тогда-то его и шибануло, как обухом по голове. У Бартона висел заказ, точнее, висел предзаказ, который он должен был выполнить после встречи в Чикаго. Что-то нужно было всем этим власть имущим, что-то такое важное, что именно ― никто не знал, если только сталкеры. Но они были ещё более скрытным народом, чем богачи. Попасть к ним было легко, достаточно было вернуться с зоны. Каждый из сталкеров имел свой маркер, был по-своему меченным, у Стрелы, понятное дело, была стрела, у одного из убитых ― мишень между глаз. Зона была забавной штукой, честное слово!       Бартон выбрался из проулка и проскочил основную дорогу, чтобы спрятаться в тени разрушенного госпиталя. Он здесь бывал когда-то, когда ещё был город. Правда, с тех времён, кажется, прошла вечность. Бартон присел, прислушиваясь к происходящему. Всё было тихо, где-то в отдалении раздавались голоса, но они его не трогали. Он забрался в шахту госпиталя и пополз, уходя от улицы всё дальше и дальше. Ночевать он собирался с крысами в самом глубоком подвале. Крысы были единственными животными, которые хоть как-то могли служить человеку. Они были маленькими цепными псами, главными определителями опасности. В госпитале всегда было полно крыс. Бартон прислушался: ни шороха, ни звука, что за чёрт? Он не стал выбираться из шахты, так и замер в ней, пытаясь уловить хоть отзвук, хоть что-то. Но всё затихло. Вдруг послышалась капель, давно не ремонтированные трубы протекали, послышался удар, ещё один… Бартон замер, чуть дыша, прижался всем телом к железу и наконец уловил вибрацию, что-то огромное двигалось по улице, что-то распугивающее на своём пути всех. Чёрт! Он медленно двинулся вперед, выхода не было, придется двигаться дальше, и, может, в конце пути ему повезёт больше. Сталкерская нашивка грела внутренний карман и это было отличным поводом, чтобы не сворачивать с пути.       Он выскользнул из трубы в тот момент, когда штука снаружи сотрясла госпиталь и труба встряхнулась. Бартон покачал головой, чтобы там ни было, он был надёжно укрыт, стены госпиталя выдержали бы и миномёт. Он медленно соскользнул на пол, положил винтовку на колени и замер в таком положении, не шевелясь.       Утро застало его в том же положении. Он вскинулся, автоматически хватаясь за нож, винтовка чуть не соскользнула с колен, но он успел её удержать кончиками пальцев другой руки. Всё хорошо, ночь кончилась, внутренний таймер сообщал ему, что пора выдирать себя из подвала и лезть наверх. Труба, по которой он сюда дополз уже была разрушена, и Бартон, тихо чертыхаясь, полез по завалам коридоров. Госпиталь был старым, довоенным, кое-где виднелись осколки кафельной плитки, которая когда-то приятно холодила ноги, после жаркой бойни. Бартон помнил, каково это, прижиматься к ней щекой, отсчитывая секунды до взрыва. Он помнил её гладкость и прохладу, потные лица оставляли на белом кафеле разводы, взвод стоял на изготовку, ждал команды действовать. Изменённые уже терзали город несколько дней, остановить их миномётами не вышло, нужен был маневр. Все они были пушечным мясом разной степени разложения; кто-то уже искалеченный ― его утаскивали куда-то вниз на каталке, спустя время он узнал, что в госпитале никого не лечили, их всех присылали сюда подыхать. И внизу ― братские могилы, а не палаты, где солдаты восстанавливаются.       Он вздрогнул, прогоняя ощущение того жаркого дня, когда они пошли в атаку, имея из арсенала только лёгкие пулемёты да пару винтовок, и те ― однозарядные. Бартон перебирался через завалы, высматривал в коридорах что-то, серые тельца мелькали: крысы успокаивали Бартона, пока они были здесь, у него был шанс на то, что в здании не было ничего покрупнее, что сожрало бы и их, и его.       На улице было удушливо жарко, он и не заметил, как наступило лето. Вскинул винтовку на плечо и натянул на голову кепку, поверх банданы, которую так и не снял с вечера. Бартон двигался медленно, чуть вальяжной походкой, сейчас нужно было быть спокойным, заметным, тем самым проходимцем, которых здесь днем было очень много.       — Эй, приятель, есть закурить? — голос хрипел откуда-то справа, Бартон усмехнулся уголком рта и перекинул в ту сторону пачку сигарет, выменял как-то у одного паренька, пытаясь спасти его от этой привычки.       Паренек умер через пару часов после этого, послужил живой миной террористам. Бартон запомнил оттуда только его неживые глаза и провода, торчащие из живота. Он был мертв, а ощущение его теплой руки в его ладони все еще вспоминалось. Тогда-то он и решил для себя не делить людей на симпатии, не делать для них того, что можно охарактеризовать участием. Тогда Бартон и перешел в звание «Вспышка».       Город постепенно стирался с горизонта, первое время он еще оглядывался на эти развалины, то и дело отмечая для себя новые позиции снайперов, то там то тут мелькали дула винтовок, Бартон только посмеивался. Никто из этих сосунков не выжил бы в бою, никто не выжил бы. Впрочем, он тоже не выжил. Впереди была пустынная местность, то и дело ее пересекали редкие кусты, вдалеке была лесополоса, густые кроны покачивались на ветру, приглашая путника скрасить свой день и остановиться под ними, сколько было таких путников, сколько из них потом лишились ума, побывав только на опушке этого леса.       Бартон не проверял эти истории, в некоторые вещи он просто сразу верил, видел, что говоривший не лжет, видел, как подрагивали его руки и верил, без проверок. В лес ходить было запрещено, те измененные что не смогли вернуться в зону, осели вокруг нее, плотным кольцом, заняли города, развалины, леса. Этот «тамбур», эта полоса между городом и зоной, это была защита Зоны от людей. Иногда казалось, что Зона ненавидит все живое, иногда твари дохли на подходе к ней. Бартону предстояло провести два незабываемых световых дня и одну ночь среди этой местности, которая хоть и казалась пустынной, таковой не являлась.       Ночь здесь наступала быстро, Бартон отмахал приличное расстояние, прежде чем солнце начало садится. То ли из-за близости аномалий, то ли еще из-за какой трагедии, но солнце в этих местах буквально исчезало и наступала темень. В городе с такое время жгли костры, в пустошах, караванщики тоже жгли костры, а вот одиночки предпочитали найти какой-нибудь камень и нести пост у него, прислонившись спиной. Бартон как раз усел добраться до перевалочной гряды, здесь частенько ночевали те, кто никогда не ходил с караванами. Сейчас он был здесь один, это ощущалось в воздухе, не было лишних шорохов, запахов, было тихо и пустынно, он сел у самого крупного камня, который нависал козырьком. Самая удобная грядя из всех. В районе Далласа такого нет, там вообще нельзя останавливаться ни днем, ни ночью, ему как-то пришлось охотится на сталкера в тех местах, рисковый был парень, хоть и слепой. Таскал красное и утверждал, что видит с помощью своих ушей, наверное, он был единственный, кто не видел вспышку выстрела, а только слышал шелест пули, но не успел уклониться, потому что их было не одна, а две. У него было много таких историй в голове, а ночь была длинная, и нужно было как следует обдумать дальнейшие шаги.       Старк прибыл в Чикаго. Бартон не представлял этой встречи, не видел в ней смысла, но заказчики иногда были странными и предпочитали личные знакомства, видимо этот был из таких. Магнат, человек, имеющий всё и всех, тот, кто управляет остатками этого мира. Бартон скривился, мудак, зарвавшийся мудак был этот Энтони Эдвард Старк. Много историй разной степени правдивости ходило о нем, кто-то говорил, что он самая дорогая батарейка этой планеты, кто-то шептался о том, что и на него можно найти управу. Совсем тихие голоса, тише шепота, говорили, что войну со сталкерами начал именно он, опасаясь того, что новые технологии выселят его проржавевшие энергоблоки. И Бартон был склонен верить последним, потому что не раз и не два убирал тех, с кем Старк так или иначе был связан. У кого-то это был первый заказ, первая ходка, обаятельный делец умел мертвого уговорить на то, что ему было выгодно. А кто-то ненавидел Старка с такой силой, что эта ненависть была видна даже через оптический прицел.       Ночь только начиналась, Бартон прижимался к камню спиной, впитывал последние отголоски тепла. За день камень нагревался настолько, что еще половину ночи возле него было тепло, Бартон чувствовал себя настоящей змеей, залегшей в траве на ночь. Пока идешь мимо и не трогаешь, змея лежит себе тихонько, греется на солнышке, но стоит оступиться, и ты уже мертв. Он знал эти места когда-то давно, знал какие трассы здесь пролегали и какие тропинки вились. Он был военным, тоже, когда-то давно. Ночь наступала мгновенно, он держал глаза раскрытыми, в надежде выхватить изменения, ухватить тот момент, когда одна из тварей рванет к нему. Он вытащил пистолет, закинув винтовку за спину, раздался глухой щелчок, все было готово. Он всегда стрелял на поражение. Когда-то он был снайпером в команде, одним из тех, кто не приживались на базе, не входили в состав команды, не были командными игроками. Их чаще всего боялись, а они чаще всего узнавали себя по легким движениям, превосходству во взглядах и привычке зорко всматриваться вперед. А еще они часто отдавали честь от плеча, чуть согнув руку, как будто движение от сердца, это тоже было своеобразное «здравствуй», это был посыл «живи, брат».       Бартон ждал, когда твари очнуться ото сна, когда начнется ночная охота, ждал, как охотник наметивший себе жертву. Он чуял, что впереди будет еще интереснее, и он хотел перелистнуть эту ночь, хотел выйти за пределы тамбура и двигаться дальше. В ночи раздался крик, потом еще один и еще один, и твари понеслись вперед. Бартон замер, сливаясь с камнями, практически не дыша и не двигаясь. Сердце колотилось в ушах, когда одна из этих белесых теней скользнула мимо него. Он тихо выругался, эти жрали человека живьем, голодные, вечно голодные. Он тихо выдохнул и приготовился стрелять на поражение, он был готов ко всему, что случится. Только не к тому, что они ринуться прочь, найдя пищу получше. Это была редкая удача, частенько ему приходилось расстреливать два магазина, а то и три. Бартон всегда с собой таскал запас, который нет-нет, да и пригождался. Кто-то еще этой ночью был в пустоши, кто-то еще или их было несколько, потому что рванули эти твари туда быстро, стараясь успеть на пир. Стараясь опередить друг друга. Он тихо выдохнул, но пистолет не убрал, они вернуться, вернуться и за ним. Просто чуть позднее.       Раздались хлопки выстрелов, он прижался спиной к камням и постарался дышать ровнее, замедлить бег собственной крови. Говорили, что какие-то умельцы могут останавливать свой кровоток и притвориться мертвыми, таких не жрали. Никому не нужны были трупы. Хотя в пустоши даже трупы пригождались, потому что после часов трех ночи на поверхности появятся те, кому трупы даже лучше, вкуснее. Твари в ночи делились на три категории, сам Бартон видел только две, собственно белесые тени, которые, казалось, скользили над землей, как ангелы, они убивали звуком, потому им стреляли в пасть, всаживали туда столько свинца, что иногда им разносило голову. Был еще второй вид, эти были похожи на змей, они сжимали тебя кольцом и не давали вдохнуть, а когда ты становился трупом, раздирали на куски, живое мясо им не нравилось, а Бартон считал, что им не нравится кислород в крови, потому они ждут, когда его там не будет. Эти «змеи» охотились молча, в паре, ночью, в само темное время суток. Ни пережидали, когда у путника содеет первый ужас или наоборот и гнались за ним до тех пор, пока он не падал, раздирая руки и колени. А легкие начинало разрывать от длительного бега, жгло, и человек сдавался. Про третьих он только слышал, говорили, что они больше напоминают прямоходящих ящериц, драконов ли. Говорили, что они дышат огнем. Много чего еще говорили, но сам он не проверял и потому верил в байки мало, хотя иногда, в отдаленных местах, под тем же Далласом, из зоны выползали новые виды.       В какой-то момент Бартон поймал себя на том, что закрыл глаза и не может их открыть. А когда открывает, перед ним все плывет. Сказывалась усталость, обычная, человеческая усталость. Он ее ненавидел, но и сделать с ней хоть что-то не мог. Рид, Рид Ричардс, доктор из фантастической четверки, ставил какое-то время бесчеловечные опыты на людях, из тех, кто приходил к нему добровольно. Бартона передернуло, спину холодил камень, все, тепло закончилось, дальше будет только холод, подрагивающие от напряжения руки и сосредоточенный взгляд перед собой. Очень помогают картинки того, что оставалось после опытов Рида. Кровавые ошметки на стенах, оторванные руки. Людей там больше не было. Бартон не помнил, когда Ричард сошел с ума, когда погибла Сью? Или его дети? Когда погиб Джонни? Он тряхнул головой, мозг работал четко и ясно, сбои давали остальные органы чувств. Слышался шорох откуда-то справа, он даже не тронулся с места, нет, твари ждали реакции, всегда ждали, только он им повода нападать не даст, кто угодно, но не он.       Бартон сжал нож покрепче и приготовился, первый рывок твари был самым ожидаемым, он откатился в сторону и всадил ей нож в глаз, морда была слишком близко, и он хапнул полную порцию вопля, который она издала. Правое ухо начало глохнуть, но это было не важно, вторую тварь он пристрелил. Винтовка осталась у камня, но это был не единственный огнестрел Бартона, малая его часть. Третьей твари не было ни видно, ни слышно, Бартон встал, разминая затекшие ноги. Скорость реакции всегда падала, когда он начинал долго засиживаться в засаде, а здесь ему еще пару часов сидеть, это точно. Было тихо, дохлые твари воняли паленым, и чем-то таким, что он не мог описать. Так, наверное, пахла Зона, не местными запахами, звездной пылью что ли? Он пнул одну из тварей, она перекатилась на бок, раскрывая брюхо. Если за ним придут еще, то сначала они сожрут эту парочку. Бартон сел обратно у камня, положил на колени винтовку и замер памятником самому себе. Ночь заканчивалась, у него имелись затекшие ноги, звенящее ухо и подрагивающие от напряжения руки. Никаких ранений. Вполне неплохо он прогулялся по заказу.       В городе его ждали деньги и новый чехол для детки. Бартон любил свою винтовку, она была с ним со времен службы, и он старательно за ней ухаживал. Дальность выстрела до тысячи метров, можно особо и не подкрадываться. Одна проблема, при таком расстоянии любой ветерок, не значительное отклонение от заданной траектории и все, провал миссии. Бартон был снайпером от Бога, но даже он старался подойти поближе. Нет, в отличии от Кросбоунса, Бартон не охотился на людей с ножом, это было глупо и слишком лично. Прикасаться к ним, прижимать к себе, делать ровные надрезы. Он усмехнулся, они были знакомы, целых десять минут, потом Бартон ушел, не дослушав очередную историю, без начала и без конца. У всех наемников такая была, она начиналась ниоткуда и уходила в никуда.       Спине становилось все холоднее, и от холода начали неметь ноги, но он не мог пошевелиться, не мог позволить себе размяться, походить, только крепче сжимал в руках в нож и ждал рассвета. Рассвет, как и закат, здесь настигал внезапно, не было медленно светлеющего неба, ничего не было, кажется, он на минутку закрыл глаза, а когда открыл уже нещадно светило солнце, выжигая сетчатку. Трупы начинали вонять, скоро здесь будут мелкие падальщики, и пора было уносить ноги. Спина занемела от холода, это было хорошо, буде меньше болеть. Бартон медленно распрямился, сделал пару наклонов, пытаясь размять мышцы и медленно побрел дальше. Впереди у него был еще один перегон, после которого он сможет выспаться.       В приграничной зоне, где уже было не так страшно спать ночами, люди оборудовали что-то вроде бункеров. Теперь подземная жизнь была безопаснее, чем наземная. Бартон ненавидел эти норы, но знал в округе не плохое местечко, где можно выпить и выспаться. И даже услышать пару занимательных историй. К примеру, что прогрохотало ночью по разрушенному городу? Что-то намечается? И что именно намечается? Был ли это транспортник с военными или очередной выродок Зоны? Он складывал эти вопросы в своей голове, на них еще предстоит найти ответы.       А пока солнце нещадно палило в спину, и Бартон шел к своей цели. Где-то там впереди его ждала кровать, прохлада, пусть он и доберется к этим зачаткам цивилизации только поздно вечером, не важно. Он брел, медленно переставляя ноги, спина уже давно перестала неметь от холода, теперь ее жгло солнце, выедало, оставляя шрамы на куртке. Ходить под этим солнцем без защиты было самоубийством, а, впрочем, уже давно никто не рисковал ходить без защиты.       Где-то на исходе дня перед Бартоном замаячила гряда, за которой прятался перевалочный пункт. Он, наконец, смог выдохнуть, но расслабляться было рано, как водится, на последних этапах всегда случались неприятности. Как-то раз он напоролся на грабителей, был молодой, зеленый, еще толком не знал, как жить, его тогда знатно располосовали и бросили подыхать. С тех пор он был знаком с Натальей Романовой. Он не произвольно улыбнулся, пугающе прекрасная женщина. Встреча с ней тоже входила в его планы, чуть позднее, как только разберется с тем, что требовалось от него Старку. Гряда приближалась, на подступах к ней Бартон остановился, прислушиваясь. Нет, он не обладал каким-то специальным слухом, ему нужна была минутка, на то, чтобы уловить что там впереди, Бартон, как охотник, наемник, убийца, обладал чутьем, чуйкой на моменты, когда нужно пригнуться и идти стороной. Опасности впереди не было, его внутреннее я молчало и не рвалось обойти единственную тропу стороной.       Перевалочный пункт состоял из нескольких землянок и одного дома, который был настолько фундаментален, что его до сих пор ничего не пробирало. В доме было что-то вроде бара, в котором торчали охотники, развеселые компании и караванщики. То и дело там раздавались взрывы смеха, неслись отголоски драк, выкрики, оскорбления. Свет в этом доме никогда не гас, говорили, что хозяин боялся темноты, но Бартон был уверен в другом, так это пристанище было легче найти в ночи, а все эти развеселые люди притаскивали с собой ворох историй и деньги. Он обошел его стороной, Бартон давно уже не пил ничего крепче воды, стараясь держаться в тени, он добрался к землянке на отшибе, скрытая с зарослями кустарника, она создавала видимость нежилой, однако путникам здесь были рады всегда, тем, кто о ней знал. Бартон трижды постучал, замер на два вдоха и постучал еще пять раз. Только после этого кто-то зашевелился внутри, и дверь приоткрылась. Быстро осмотревшись по сторонам, он скользнул внутрь.       — Здравствуй Бобби.       Женщина напротив него вздрогнула и сдвинулась чуть в сторону, впуская его в комнату. Низкие потолки, желтоватые, старые лампочки, провода, свисающие с потолка. Давно его здесь не было, как-будто бы прошла вечность. Землянка делилась на три комнаты, в самой большой и укрепленной жила сама хозяйка, там были поставленный стальные балки, самое прочное, что у них было на тот момент. Она, конечно, потом все это дорабатывала, достраивала, но Бартон там уже не бывал.       Он замер на пороге своей комнаты, когда-то она действительно была его. Старый лук стоял у стены вместе с колчаном, его перчатки так и висели на спинке кровати, когда-то он оставил их там. Где-то на тумбочке скорей всего будет их фото, его, Бобби и Барни. Они стояли все втроем, в огнях ночного города и улыбались так счастливо, как-будто впереди была целая счастливая жизнь. У Бартона что-то провернулось в душе, старый, ржавый, подгнивший нож. Он смотрел на нее, а видел тот день, когда тащил ее, смешную, подвыпившую к алтарю, тащил и сам спотыкался. Они хохотали на каждом шагу, согнувшись пополам. Ее светлые волосы отливали золотом, и она вся была такая искристая. А теперь на него смотрело серое изможденное и уставшее лицо. Где-то там, за очередным поворотом, они разошлись, когда поняли, что шампанское кончилось, что в жизни не бывает все гладко, что они не простят друг другу ничего. Никаких ошибок. Они разошлись, только старые не разобранные чувства все еще побаливали.       — Ничего не изменилось, — ему хотелось заорать «Все поменялось!», но цензор внутри стабильно забивал такие желания поглубже, в глотку. «Глотай Бартон, глотай». Она стояла и молча смотрела, его, когда-то живая, девочка. Когда-то его.       — Я не стала прибирать там, где этого делать не нужно.       Бобби легко пожала плечами и прошла в свою комнату. Он проследил за ней взглядом, как смотрят на жертву, на цель, на кого-то, кто больше ничего не значит, кроме, возможно, опасности. Бартон прикусил губу, сильно, больно, чтобы прийти в себя. Нет, его девочка, когда-то его, нет, больше ничего нет. Внутри гулко билось сердце, отсчитывало секунды, раз-два-три-четыре, он размеренно дышал и слизывал кровь с прокушенной губы.       — Идиот, — это он возвестил самому себе и прошел в комнату.       Дверей здесь не было, впрочем, их никогда не было, только косяки из плотного материала и баки, что удерживали землю на весу, не давая ей обрушиться вниз на жителей домика. Это было убежище, и его комната тоже была убежищем, когда-то. В ней все было так, как он и запомнил уходя, брошенные вещи, брошенная постель, пыль на полках, пыль поверх фотографии, такая плотная, что на ней почти не видно лиц. Бартон усмехнулся и осторожно сел на постель. Спать сегодня он вряд ли сможет, вторая ночь, когда кошмары будут подстерегать, но если в тамбуре это были чудовища, настоящие, ожившие, то здесь, здесь в этой заброшенной комнате с заброшенной жизнью, здесь будут чудовища разума, их он и боялся. Он отчаянно сжимал край постели пальцами и боялся даже дышать, чтобы не потревожить, чтобы не вспоминать. А ночь тем временем брала свое, хотелось спать, до одури кружилась голова, и Бартон то и дело порывался прилечь, но одергивал себя. Не сейчас, не сегодня, не здесь.       Когда он уснул, он и сам не понял, как был, в одежде поперек кровати, раскинув руки в попытке удержаться на плаву и не скатится куда-то в глубины своих воспоминаний. Бобби держала его за руку, они стояли на крыше и улыбались, весело предполагая, как назовут имя ребенка, Бартон подавался ближе, обнимал ее, ловил губами ветер и чувствовал всей кожей, что свободен, что впереди что-то есть, ощутимо свое, родное, правильное.       Резкий хлопок, вскрик и красное пятно, расплывающееся в районе живота Бобби.       — Мы назовем его Марк.       — Нет, нет, нет, нет, Роберт?       Он смотрел на это пятно, понимал, что оно становится больше, что Бобби уже не стоит, а лежит на этой крыше, что пятно дергается перед глазами, плывет, что оно заполняет собой весь обзор. Что внутри что-то колет, режет, рвется, что слышится хрип и чужой испуганный возглас.       Бартон очнулся ото сна, хватая губами спертый воздух в комнате, которая была предназначена не ему. Он сел на постели и уперся руками в голени, глубоко дыша и восстанавливая количество кислорода в собственном организме.       — Роб. — он усмехнулся, и крепче сцепил руки. — Роб.       Кошмары о мертвом сыне, который так и не появился на свет, не приходили к нему уже очень давно. Они стерлись за буднями, которые были страшнее мгновенной смерти. Они стерлись между походами за сталкерами и отниманием чужих жизней. Но Бартон помнил вкус своей крови на губах, натужные хрипы, и то, как кровь толками уходила из него и из нее. Он помнил свою беспомощность, то, как скреб пальцами крышу, пытаясь вдохнуть, протолкнуть внутрь еще чуть-чуть воздуха, заорать. Помнил врачей и первое что увидел, придя в себя.       — Ваш ребенок не выжил сэр.       Потом короткий развод, сухой поцелуй куда-то в район виска и Бобби растворилась в его памяти, ушла из нее навсегда. Легкой тенью присутствовала, но ее было так мало, не заметно. Бартон привык к этому, к ближайшей винтовке, к заказам, к чужим слезам, чужим жизням. Он привык.       Но пулю, которую ему всадил брат в легкое, он помнил еще лучше. Закрывал глаза и чувствовал всем телом эти натужные хрипы, агонию. Утро приходит незаметно, подкрадывается на мягких лапах и оседает на коже. Бартон трет глаза, зевает и потягивается, его ночь и его кошмары останутся с ним, один раз придя, так просто они его не покинут. Нет. Он вздыхает и натягивает куртку, время двигаться дальше, его ждет Старк, где-то там, впереди. Он оставляет на столе патроны и деньги, все что смог найти в своих карманах, может быть он не скоро окажется здесь, и Бобби найдет чем себя прокормить, но все равно, чужие хриплые стоны и плач, бесконечный плач все еще звенит в ушах, и он хочет хотя бы так, хотя бы раз — откупиться.       Он выскальзывает из землянки и пригнувшись бежит вперед, как на поле боя солдаты несутся к ближайшему укрытию под обстрелом: полусогнутые ноги, винтовка крепко прицеплена за спину, он поддерживает ее приклад, чтобы не бился об ноги, и бежит вперед. Раз-два. Бартон дышал в такт, раз-два, выдох, не верно, но так проще, так легче. Дорога впереди была ровная, много раз хоженая, ее он знал наизусть. Побег от прошлого не выход, но как помогает простая физическая нагрузка, тупая, несовершенная, но тем не менее нагрузка. Бартон бежал дальше, как заправский марафонец, сдавал свои показатели и нормативы. Где-то впереди его ждала дрезина, на которой можно без проблем попасть в город, и он должен был на нее успеть. Он бежал все быстрее, набирая темп, не сворачивая, легкие уже разрывало, внутри все жгло, и горло хрипело, но он продолжал тупо переставлять ноги и двигаться, двигаться, не останавливаясь. Винтовка оттягивала плечо, солнца начинало напекать голову, на которой больше не было защитной банданы, он ее оставил, как и голову, и душу, и тело когда-то.       Дрезина была в условленном месте, он знал о ней очень давно, как и все охотники, что нет-нет да совались в эти места. Дрезина была перевалочным пунктом, расскажи историю и попади в город, только расскажи интересную историю иначе окажешься с пулей в башке. Он усмехнулся и замер возле нее тяжело дыша.       — Надо же, успел — Вспышка.       Мужик с бородой, покрытый шрамами более чем полностью наклонил к нему свое лицо и усмехнулся, обнажая щербатые зубы. Бартон хмыкнул в ответ.       — Пароль выдать?       — Узнал уже.       Ему подали руку и втащили на транспорт. Парочка работников тут же начала шевелиться, и дрезина тронулась с места. Бартон примостился с краю и свесил ноги, оглядываясь назад. Он снова сбежал, снова оставил там все и сбежал, это бесконечная история его жизни.       — Уходи пока можешь, парень.       Мечник никогда не ошибался. Бартон прикрыл глаза, с него историю не потребуют, с него ничего не возьмут, он здесь в безопасности, мнимой, опасной, но безопасности. Дрезина двигалась, стучали колеса по рельсам, не в такт, но все равно, забытое ощущение покоя. На мгновения Бартон позволил себе окунуться в него, на пару секунд. А потом выпрямился и открыл глаза, отслеживая свой путь. Мечник был своим парнем, учителем, мессией, в какой-то мере тем еще мудаком и мало ли что он мог задумать. Период доверия к нему давным-давно закончился. А вот и его новое подмастерье, Бартон окинул пацана взглядом: не проживет и пары дней. Мысленно захлопнул эту мысль в шкатулку и уставился вдаль, туда где постепенно перед глазами вырастал город.       Темная туча над ним свидетельствовала о том, что в городе в очередной раз полетели предохранители и воздух пахнет гарью, там снова нужно будет задыхаться или купить маску, которые теперь продавались на каждом шагу. А Башни были такими высоченными, что подпирали потемневшее небо, и издалека казалось, что небо лежит на городе, обнимает его, жрет. Бартон поежился и достал маску, не время думать и философствовать, через час он окажется в самом пекле, пора привыкать к кислородному голоданию. Маска у него была старая, уже не раз использованная, но на новую каждый раз было жаль денег, находились дела поважнее. А сегодня ему еще и грудь предала стрела, сорванная с костюма девчонки. Бартон потер карман, и перекинул винтовку, укладывая ее на колени. Город неумолимо приближался, ширился, вырастал на горизонте. Уже показались мелкие домишки. Пригород, обесточенный, оставленный умирать.       Когда-то здесь был мегаполис, освещенный огнями, выпестованный, вылизанный правительством. А теперь только его останки, которые разлагаются уже несколько лет, и все никак не разложатся. Бартон скривился, он ненавидел мегаполисы, в них больше не было простора, только тюрьмы и клетки. и где-то там впереди его ждал Старк. Это пугало, сильные мира сего никогда не привлекали Бартона, даже в плане заказов, он предпочел бы парочку мелких и не значительных. Но ему дали понять, что выбор не велик. Выбора в принципе нет.       — Выкинешь меня в центре.       Он смотрел на то, как город вырастает, буквально вокруг них, обрастает подробностями, мрачными зданиями, выбитыми стеклами, Бартон глазел на все это, провожал взглядами старые граффити, которые когда-то были искусством, и крепче вцеплялся в винтовку. Путь дрезины будет через весь город, и она исчезнет на другой стороне, потерявшись в толпе таких же. Он хорошо изучил их пути, хорошо знал всех, кто мог спасти ему жизнь, а кто мог убить. Бартон ненавидел этот город, но и любил, так отчаянно сильно, что возвращался сюда снова и снова, как привязанный.       — Твоя остановка. — Мечник возник над плечом внезапно, и Бартон подавил внутреннюю дрожь.       — Без проблем.